-- Я родилась-то, матушка, Алена Селиверстовна, не могу тебѣ въ точности сказать, въ какомъ мѣстѣ; слышала только отъ благодѣтелей моихъ, что должно быть не здѣсь. Кто были родители мои -- и того не знаю. Выростила меня не родная матушка; не видала я ласки родительской; сиротствую я съ той поры, какъ увидѣла Божій свѣтъ. Видно, надъ колыбелью моею не пѣсенки пѣлись, а горючія слезы лились. Не на радость, видно, была я отцу и матери, и что перенесла на своемъ вѣку -- знаетъ про то душа моя да Творецъ милосердый. Еще милость Господня, какъ глазъ не выплакала. Ты, матушка, можетъ-быть, слыхала, что былъ у насъ намѣстникомъ Григорій Осипычъ Былинъ; онъ въ этой должности находился долгое время; еще старшій-то сынъ его на помѣщицѣ Варгуниной женился...
-- Знаю, знаю! Они у насъ товаръ забираютъ. Признаться тебѣ, я Варгуниху-то не люблю: горда больно, и головой не кивнетъ.
-- Ну, да это, вѣдь, другое племя; старики-то были простые, милосердые люди. Покойница Марья Мартыновна разсказывала мнѣ, какъ попала я къ нимъ въ домъ. Разъ, вечеромъ, въ глубокую осень, пошелъ человѣкъ сѣни за бариномъ запирать; Григорій Осипычъ изъ гостей поздно пріѣхалъ. Глядь... дверь-то не притворяется; слуга нагнулся и увидѣлъ корзину, простую корзину, въ чемъ бѣлье кладутъ; а въ корзинѣ ребенокъ, платкомъ драдедамовымъ покрытъ, посинѣлъ отъ холода и ужь не плачетъ. Человѣкъ испугался, да къ барину; баринъ самъ вышелъ въ сѣни, взялъ ребенка, принесъ въ горницу, позвалъ супругу, да и говорить: "Ну вотъ намъ Богъ прибылъ далъ". Она, моя голубушка, не оттолкнула младенческую душу, вынула ребенка изъ корзины и стала распеленывать. Рубашка на младенцѣ была батистовая; на шеѣ надѣтъ былъ золотой крестикъ на голубой лентѣ и ладонка съ запискою: Во имя Бога милосердаго, дайте пріютъ несчатной сиротѣ. Дѣвочка наречена во святомъ крещеніи Анною; семи мѣсяцевъ. Вотъ, матушка, эта записочка и теперь у меня на-груди. Я жила и умру съ нею. Ужь вѣрно, родителямъ моимъ не весело было меня въ чужой домъ прикинуть. Я по себѣ сужу: легче бы ноги и руки обрубили, чѣмъ дѣтей моихъ по бѣлу свѣту размыкали. Тѣло мое поболитъ, да и перестанетъ, а за дѣтей душа страдаетъ!
Анна Григорьевна потупила голову, и крупныя слезы падали на черный платокъ ея. Алена Селивестровна также прослезилась и съ участьемъ смотрѣла на разсказчицу. Илья, глядя на мать, которую привыкъ уважать и любилъ горячо, перемѣнился въ лицѣ, и фуражка выпала изъ рукъ его. Анна Григорьевна посмотрѣла на образъ и продолжала: -- Царица небесная не дала умереть мнѣ, слабому ребенку, отъ холода и голода. По имени благодѣтеля моего назвали меня Григорьевою. Григорій Осипычъ говорилъ, что въ грѣхъ бы себѣ поставилъ отдать изъ дома сироту безпріютную. Выростили меня мои покровители, любили какъ свое дѣтище, не попрекали брошеннаго подкидыша, наградили по возможности и выдали замужъ. Мужъ мой честный былъ человѣкъ, изъ купеческаго званія; жила я съ нимъ, могу сказать, въ любви и довольствѣ; но, видно, не та доля моя была! Можетъ-быть, на мнѣ зарокъ лежалъ, и я мужу, недумано, негадано, бѣду накликала -- и прошла жизнь моя не такъ, какъ слѣдовало! Родился у меня ужь третій ребенокъ -- вотъ Илья-то. Оборотами да торговлею жили, славу Богу, не хуже другихъ. На бѣду нашу, мужъ въ подряды вступилъ. Я говорила покойнику-мужу: "осмотрись -- ты этимъ дѣломъ никогда не занимался -- чтобы не пришлось намъ съ ребятишками по міру идти". Покойникъ сталъ таиться отъ меня -- и ухлопалъ вѣсь капиталъ. Собрали мы кое-что, да вотъ и отправились мыкаться до бѣлому свѣту; мужъ захотѣлъ умереть на родинѣ, вотъ мы пріѣхали сюда да и купили домишко за Днѣпромъ. Тутъ мой мужъ недолго и маялся: съ горя стало на него помѣшательство находить. Тосковалъ покойникъ, на меня и на дѣтей глядя, сталъ заговариваться, а потовъ и совсѣмъ помѣшался. Такъ и отдалъ онъ Господу душу. Осталась я одна съ тремя сиротами; что было цѣннаго, все распродала... Ходила я какъ шальная; соберу, бывало, дѣтей, пою имъ пѣсни; а у самой сердце такъ и надрывается отъ тоски; голова кружится. Хозяйства въ домѣ никакого не вела; сама обносилась; дѣти оборвались, ни присмотрѣны, ни ухожены. Какъ вспомню, матушка, какая я страшная грѣшница, такъ даже сердце замретъ! Еще какъ Господь меня милуетъ! Бывало, въ сумерки, возьму слѣпаго своего Семена (онъ по пятнадцатому году тогда былъ), пойду съ нимъ къ отцу на могилу; сядемъ мы съ нимъ на могилѣ; начну я плакать и роптать; сама не помню, что дѣлаю, а время стояло холодное. Тутъ Господь, видно для сиротъ, меня, многогрѣшницу, помиловалъ. Я захворала и долго въ безпамятствѣ была. Пролилась на меня святая благодать -- послалъ Богъ сиротамъ благодѣтелей: призрѣли и защитили ихъ. Отъискали меня теперешніе здѣшніе помѣщики Ишкины. Я съ ними познакомилась, когда еще жила у моихъ покровителей: Ишкины были съ ними въ родствѣ. Увидѣли они, что я въ такомъ положеніи, дѣтей взяли къ себѣ, а ко мнѣ прислали доктора и женщину, чтобъ за мною присматривала; лечили меня на свой счетъ. Какъ оправилась я отъ болѣзни, точно туманъ спалъ съ глазъ моихъ и увидѣла я, къ какой погибели шла и дѣтей вела въ омутъ. Послѣ сказали мнѣ, что у меня была бѣлая горячка. Когда я совсѣмъ выздоровѣла, возблагодарила я Господа и своихъ благодѣтелей и пошла въ Кіевъ; съ-тѣхъ-поръ положила себѣ каждогодно ходить туда же.
Выслушавъ исторію Анны Григорьевны, Алена Селиверстовна сказала:
-- Много вытерпѣла ты, матушка, но явно помиловалъ тебя Господь. Ужь ты о сынѣ своемъ не горюй: я поговорю Матвѣю Ѳедотычу, чтобъ онъ взялъ парня твоего въ сидѣльцы; можетъ, онъ меня и послушаетъ.
Потомъ Алена Селиверстовна повела Анну Григорьевну по комнатамъ, чтобъ показать ей домъ и свои хозяйство, а на прощаньѣ сунула ей въ руку денегъ и дала узелокъ съ чаемъ и сахаромъ. Денегъ Анна Григорьевна не взяла, а за гостинецъ поблагодарила.
-- Захаживай, Григорьевна, смотри же, безпремѣнно приходи! сказала Кульбасова, провожая гостью.
II.
Возвращаясь домой, Анна Григорьевна усердно помолилась и поставила свѣчку на деньги, вырученныя отъ продажи стола и двухъ скамеекъ, сдѣланныхъ слѣпымъ.