"... Поступая на этотъ факультетъ, я мечталъ о службѣ въ Персіи или въ Турціи при нашемъ посольствѣ. Служба эта рисовалась мнѣ въ привлекательныхъ чертахъ. Востокъ манилъ меня къ себѣ. Въ ранней юности я любилъ жить воображеніемъ, отдаваться мечтательности. Литературный романтизмъ имѣлъ на меня вліяніе, сдѣлалъ меня чуть ли не поэтомъ, по крайней мѣрѣ стихотворцемъ, а сухая окружающая дѣйствительность наводила уныніе или раздраженіе. Обыкновенная дорога молодому человѣку, кончившему курсъ въ гимназіи -- идти въ университетъ, а изъ университета служить. Никому не приходило въ голову о возможности какъ-нибудь иначе распорядиться собою... Быть чиновникомъ мнѣ крайне не хотѣлось. Машинальная работа мелкаго чиновника казалась мнѣ противною и совершенно не согласовалась съ моимъ характеромъ и духомъ, наклоннымъ къ поэзіи. Быть учителемъ -- я также не чувствовалъ расположенія. Тогда я не понималъ высокаго значенія этого призванія, и о трудахъ учителя судилъ по впечатлѣніямъ отъ своихъ учителей, которые, командуя нами, трепетали передъ грознымъ попечителемъ, извѣстнымъ Мусинымъ-Пушкинымъ. У меня были свои идеальныя стремленія, влекшія меня къ какой-то широкой дѣятельности, и при томъ свободной, не гнетущей надъ духомъ, которая могла бы привести не къ чинамъ, даже не къ богатству, что ставили себѣ на видъ мои сверстники, а къ извѣстности, къ славѣ. Поприще писателя мнѣ нравилось въ особенности; съ самого дѣтства я съ большею охотою упражнялъ себя въ стихахъ и въ прозѣ. Но какъ остаться безъ чина? Чинъ, говорили, необходимъ для каждаго, кто хочетъ обращаться въ образованномъ кругу. Безъ чина нѣтъ у насъ жизни, безъ чина ты неполноправный человѣкъ и рискуешь на всякія оскорбленія. Всякій писатель, поэтъ, ученый гдѣ-нибудь да служитъ. Чиновнику, который самъ себѣ долженъ былъ пробивать дорогу, отъ службы отвертываться не было возможности. Впрочемъ, я не долго думалъ какого рода службѣ посвятить себя. Я любилъ читать путешествія въ особенности на мусульманскій востокъ: природа, историческія воспоминанія, совсѣмъ особенные нравы, красота женщинъ увлекали мое воображеніе. Кто-то мнѣ сказалъ, что кандидатъ по восточной словесности -- можетъ поступить въ министерство иностранныхъ дѣлъ въ приготовительный пансіонъ и оттуда черезъ два года пошлютъ на службу при нашемъ посольствѣ въ Константинополь, или въ Тегеранъ, или въ Каиръ. Чего же было искать лучше этого? Ужъ если необходимо быть чиновникомъ, то лучше всего выбрать такую дорогу. Мнѣ представлялось столько поэзіи въ жизни востока, что я не прельщался болѣе ничѣмъ, и мой выборъ былъ сдѣланъ".
Таково было душевное настроеніе молодого студента, переступающаго порогъ высшаго учебнаго заведенія. Но какова же была университетская жизнь того времени, каковъ былъ наличный составъ профессоровъ? На эти вопросы отчасти отвѣчаетъ самъ Стоюнинъ въ только-что цитированномъ нами дневникѣ.
"Я на первый же годъ ревностно принялся за изученіе арабскаго языка, -- говоритъ онъ.-- Но, къ сожалѣнію, въ эти годы ученый составъ оказался крайне плачевенъ. Сенковскій, свѣтило факультета, въ этотъ годъ оставляетъ университетъ. Его мѣсто занимаетъ молодой профессоръ, магистръ Казанскаго университета, только-что возвратившійся съ востока, куда его посылали на казенный счетъ, Диттель. Онъ ревностно принялся было за дѣло и, можетъ быть, былъ бы намъ очень полезенъ, если бы черезъ нѣсколько мѣсяцевъ не похитила его холера. Мы остались безъ профессора и съ плохой подготовкой въ арабскомъ языкѣ. Принялись за изученіе персидскаго языка у Мирзы Тобчибашева... Онъ умѣлъ говорить поперсидски, потатарски, погрузински, но и только; учености у него никакой не было, а помогать начинающимъ студентамъ онъ былъ не въ силахъ. Его лекціи проходили за разсказами на ломанномъ русскомъ языкѣ разныхъ анекдотовъ. Пришлось самоучкой при самыхъ скудныхъ учебныхъ пособіяхъ знакомиться съ языкомъ и, конечно, сдѣлать немного. На третій годъ. когда слѣдовало перейти къ турецкому языку, мы его почти не начинали: профессоръ Мухлинскій, вновь вступившій на службу послѣ нѣсколькихъ лѣтъ отсутствія, изрѣдка только посѣщалъ лекціи по болѣзни".
На этомъ оанчиваются воспоминанія Стоюнина объ ученой корпораціи восточнаго факультета, но если составъ спеціалистовъ-восточниковъ, по его признанію, былъ невысокаго качества, зато такіе профессора, какъ Устряловъ, Плетневъ, Никитенко, Манцини, какъ это видно изъ "Исторической записки", составленной къ 50-ти-лѣтнему юбилею Спб. университета профессоромъ Григорьевымъ, изъ воспоминаній современниковъ и, наконецъ, по ходу занятій и послѣдующей дѣятельности самого Стоюнина, стояли на высотѣ своего призванія и съ полнымъ успѣхомъ вели преподаваніе своихъ предметовъ.
Н. Г. Устряловъ, человѣкъ знающій, трудолюбивый, но далеко не даровитый, заботился преимущественно о фактической сторонѣ знаній своихъ слушателей и главнымъ образомъ по исторіи Петра Великаго. Лекторъ Манцини читалъ курсъ итальянскаго языка. Съ 1847 по 1848 г. для разъясненія тонкостей итальянскаго стиля съ упражненіемъ въ декламаціи студенты читали подъ его руководствомъ Данта и Тасса: живое преподаваніе Манцини привлекло къ себѣ вниманіе Стоюнина и онъ ревностно принялся за изученіе итальянскаго языка: въ числѣ его рукописей, сохранившихся отъ временъ университетской жизни, находится и переводъ "Божественной Комедіи". Но особенно полезны были для молодого студента, склоннаго къ изученію поэзіи и словесности, лекціи Плетнева и Никитенки. Первый читалъ "исторію русской литературы отъ первыхъ памятниковъ отечественной словесности до нынѣшняго времени", въ связи съ историко-критическимъ объясненіемъ произведеній отечественной литературы; въ этомъ объясненіи онъ соединялъ "взглядъ на успѣхи умственныхъ силъ вообще съ характеристикою самого искусства, въ перемѣнахъ котораго показывалъ развитіе духовной жизни націи". Кромѣ того, онъ "умѣлъ возбудить въ слушателяхъ охоту пробовать силы свои въ разныхъ родахъ литературныхъ произведеній". Унаслѣдовавъ послѣ Пушкина "Современникъ" и благоговѣя передъ памятью поэта, е кромѣ того. занятый приготовленіемъ къ печати труда "Жизнь и сочиненія И. А. Крылова", Плетневъ предложилъ студентамъ темою для сочиненія на соисканіе награды въ 1847--48 академическомъ году: "разсмотрѣть сочиненія Крылова и Пушкина, при чемъ опредѣлить, какія стороны русской народности изобразилъ каждый изъ нихъ, въ чемъ состоитъ особенность поэзіи того и другого, способствовали ли они успѣхамъ поэзіи вообще, какъ искусства, внесли ли новыя истины въ умственную жизнь современниковъ, и чѣмъ каждый изъ нихъ дѣйствовалъ на совершенствованіе русскаго языка". Въ числѣ соискателей награды явился студентъ ІІ-го курса Владиміръ Стоюнинъ, удостоившійся за свою работу полученія почетнаго отзыва. Такимъ образомъ значеніе поэзіи Пушкина, характеръ геніальнаго писателя, столь прекрасно разработанные въ 1870 г. Владиміромъ Яковлевичемъ въ его историческомъ трудѣ "Пушкинъ", обратили на себя его вниманіе еще на университетской скамьѣ подъ непосредственнымъ вліяніемъ Плетнева.
Большимъ вниманіемъ своихъ слушателей и уваженіемъ ихъ пользовался другой симпатичный профессоръ, А. B. Никитенко, читавшій русскую словесность и исторію ея съ практическими упражненіями и филологическимъ и эстетическимъ анализомъ отечественныхъ писателель. Вотъ отзывъ одного изъ его слушателей о характерѣ этихъ лекцій {Изъ біографическаго очерка "Василій Ивановичѣ Водовозовъ" В. Семевскаго.}: "проводя въ чтеніяхъ своихъ путемъ философіи, исторіи и литературной критики, начало эстетическое и ограждая самостоятельность его въ средѣ другихъ дѣйствующихъ элементовъ человѣческой природы, профессоръ Никитенко всегда имѣлъ въ виду глубокое и высшее значеніе этого начала, дающее чувствовать себя въ нравственномъ образованіи и развитіи какъ цѣлыхъ обществъ, такъ и отдѣльнаго человѣка; видѣлъ въ немъ не просто интересъ чувства, услаждающагося красотою, а великую образовательную силу, одного изъ двигателей всякаго развитія и усовершенствованія", Эта проповѣдь о значеніи эстетики въ жизни пала въ душѣ Стоюнина на благодатную почву. Вотъ почему Владиміръ Яковлевичъ до конца остался горячимъ поборникомъ значенія эстетическаго развитія въ жизни человѣческой, какъ фактора, направляющаго человѣка къ нравственнымъ цѣлямъ жизни.
Своими знаніями итальянской литературы, а также лекціями и статьями профессора Никитенки, Стоюнинъ воспользовался, чтобы самому попытать свол силы на самостоятельной статьѣ. Съ этою цѣлью онъ составилъ очеркъ подъ заглавіемъ: "О вліяніи христіанства и язычества на искусство и литературу". Редакція "Библіотеки для Чтенія" приняла этотъ очеркъ и напечатала его въ 1848 г. подъ заглавіемъ "Искусство и литература въ древнемъ и новомъ мірѣ".
Помимо курсовыхъ занятій и изученія лекцій своихъ профессоровъ, Стоюнинъ жадно читалъ все, выходившее въ то время по русской исторіи и словесности. Труды молодыхъ ученыхъ С. М. Соловьева, К. Д. Кавелина, Буслаева, познакомили его съ историческими пріемами научныхъ изслѣдованій жизни и научили лучше понимать цѣли и стремленія исторической науки, но вмѣстѣ съ тѣмъ зародили скептическое отношеніе къ старымъ научнымъ методамъ и авторитетамъ и стремленіе понять окружающую соціальную дѣйствительность въ связи съ историческимъ прошлымъ своего народа. Явился скептицизмъ и въ отношеніи этого прошлаго: такъ ли оно представлено въ патріотическихъ твореніяхъ писателей, старательно рекомендованныхъ въ средней школѣ и не опровергнутыхъ въ высшей. Нужно замѣтить, что университетская жизнь 40-хъ годовъ велась кружками, въ которыхъ молодые люди, по свидѣтельству Владиміра Яковлевича въ ст. "Безъ исторіи и преданій" {"Древняя и Новая Россія", 1879 г., кн. 1.}, "много читали, имѣли своихъ любимцевъ писателей и ученыхъ, охотно и даже страстно спорили о разныхъ вопросахъ жизни, которые являлись изъ чтенія тогдашней политической экономіи или философскихъ и даже религіозныхъ статеекъ, не говоря уже о русской беллетристикѣ, которая жадно читалась и обсуживалась". Развитію кружковъ въ университетѣ, отличавшихся, впрочемъ, по свидѣтельству Стоюнина, разными наивными стремленіями и интересами, содѣйствовали значительно политическія обстоятельства того времени: "волненія въ западной Европѣ въ эпоху 1848--49 гг. отразились на нашихъ университетахъ" говоритъ профессоръ Григорьевъ въ своей "Исторической запискѣ". И дѣйствительно, мы видимъ цѣлый рядъ мѣръ, принятыхъ правительствомъ, противъ академической свободы: воспрещеніе отпусковъ и командировокъ за границу, ограниченіе числа своекоштныхъ студентовъ философскаго и юридическаго факультетовъ, запрещеніе профессорамъ "изъявлять на лекціяхъ "въ неумѣренныхъ выраженіяхъ сожалѣніе о состояніи крѣпостныхъ крестьянъ" или доказывать, что перемѣна въ отношеніяхъ крестьянъ къ помѣщикамъ была бы полезна для государства" {В. И. Семевскій, "Крестьянскій вопросъ въ Россіи въ ХVIII и первой половинѣ XIX вѣка".}. Цензурныя стѣсненія журналистики и печати породили цѣлый рядъ, такъ называемыхъ, запрещенныхъ сочиненій, которыя вмѣстѣ съ тѣмъ получили особенное распространеніе въ обществѣ, а отсюда въ кружкахъ молодежи. Пѣсни Веранже, сочиненія Мицкевича, "Histoire de dix ans" Луи Блана, были тѣми кыижками, изъ которыхъ молодежь черпала отрывочныя знанія, раздражавшія ихъ идеальныя стремленія противорѣчіемъ съ ними дѣйствительности. А вмѣстѣ съ тѣмъ обратиться къ своимъ учителямъ за разъясненіемъ того, насколько свѣдѣнія, почерпнутыя изъ запрещеннаго источника, соотвѣтствуютъ прошлому родины и нуждамъ народа, было невозможно, такъ какъ учителя по своему положенію должны были или замалчивать или окрашивать въ другую краску многія явленія исторической жизни государства. "Добрые наставники, говоритъ Владиміръ Яковлевичъ въ своихъ воспоминаніяхъ о томъ времени въ статьѣ "Безъ исторіи и преданій", старались оберегать насъ отъ преждевременнаго скептицизма, но не знали, что чѣмъ болѣе лжи приходилось намъ слушать и читать... тѣмъ сильнѣе и скорѣе высказывалось противорѣчіе всего этого съ тѣми преданіями... (которые) слушались изъ устъ людей близкихъ, передавались часто шопотомъ, какъ тайна и тѣмъ болѣе находили вѣру въ нашихъ сердцахъ... И вотъ историческая тайна и правда сдѣлались для насъ какъ бы синонимами; естественно, что мы искали правды тамъ, гдѣ начинали разсказъ шопотомъ... всѣ наши историческія представленія, развившіяся изъ тайныхъ преданій, не отличались ясностью, хотя и проникались нашими симпатіями или антипатіями. Это не служило въ пользу нашихъ правильныхъ отношеній къ дѣйствительности и жизни".
Такимъ образомъ, къ концу университетскаго курса мы видимъ въ душѣ Стоюнина разладъ, тоску, чувство неудовлетворенности и томленія, но суровая дѣйствительность, нужда, требовавшая постоянной активной дѣятельности, не позволили перейти этому чувству въ чувство озлобленія, отчаянія и отрицанія. Его спасла также прирожденная и получившая полное развитіе въ учебныхъ заведеніяхъ, подъ вліяніемъ наставниковъ, склонность къ поэзіи и эстетикѣ, любовь къ наукѣ, въ которыхъ онъ умѣлъ находить примиряющую силу, указаніе на то, что существуютъ высшія начала, стремясь къ которымъ человѣкъ можетъ все превзойти и явиться истиннымъ другомъ человѣчества при всякихъ условіяхъ, даже самыхъ неблагопріятныхъ; но тѣмъ не менѣе это чувство разлада не скоро улеглось въ душѣ Стоюнина и потребовалось почти пять лѣтъ жизни, чтобы окрѣпнуть въ своихъ идеалахъ, отрѣшиться отъ романтическихъ порывовъ молодости и проникнуться полнымъ сознаніемъ своихъ обязанностей передъ обществомъ и государствомъ. Въ 1850 г. онъ успѣшно окончилъ курсъ университета и, по представленіи диссертаціи на тему "Книга совѣтовъ Шейха-Феридъ-Эудинъ Аммара", былъ утвержденъ въ званіи кандидата историко-филологическаго факультета, разряда восточной словесности.
II.