И вотъ двери учебнаго заведенія открыты, нужно выбрать себѣ опредѣленный жизненный путь. Но куда идти? Какъ примирить романтическіе порывы души съ окружающею дѣйствительностью. "Знаній, необходимыхъ уму для уясненія своей исторической жизни, не было, говоритъ Стоюнинъ въ своихъ воспоминаніяхъ {"Безъ исторіи и преданій".}... Почувствовалась... позади себя какая-то пустота въ то время, когда нужно было выбирать опредѣленную дорогу для общественной жизни... Куда направить себя, какъ служить дѣлу съ пользою? Для рѣшенія этихъ вопросовъ мы ничѣмъ не были подготовлены..." Тѣснимый нуждою, Стоюнинъ продолжаетъ давать въ частныхъ домахъ уроки, которые составляли источникъ его жизни и въ теченіе учебныхъ годовъ; вмѣстѣ съ тѣмъ онъ удѣляетъ все больше времени литературнымъ занятіямъ, печатая свои произведенія въ "Вѣдомостяхъ С.-Петербургской городской полиціи", "Библіотекѣ для Чтенія", "Сынѣ Отечества". Наиболѣе выдающеюся за это время статьею его должна считаться "Яковъ Борисовичъ Княжнинъ". Тутъ впервые начинающій писатель познакомился съ цензурными строгостями начала 50-хъ годовъ. Дополнительныя свѣдѣнія о Княжнинѣ въ 12-й кн. "Сына Отечества" подверглись значительнымъ урѣзкамъ со стороны цензора Елагина, такъ что только черезъ восемь лѣтъ въ "Русскомъ Вѣстникѣ" Стоюнинъ получилъ возможность ознакомить читающихъ со всѣмъ безобиднымъ матеріаломъ для характеристики Княжнина.

Въ концѣ 1852 года жизнь улыбнулась Стоюнину: начальство 3-й с.-петербургской гимназіи предложило ему занять въ этомъ заведеніи мѣсто старшаго преподавателя русскаго языка и словесности. Нечего и говорить, конечно, съ какою радостью принялъ Стоюнинъ это мѣсто. Съ этимъ вмѣстѣ измѣнилось къ лучшему и его матеріальное положеніе. Роль преподавателя словесности, которую такъ горячо любилъ молодой педагогъ, пришлась ему по сердцу. Въ этой области еще предстояло много самостоятельной работы и, хотя преподаваніе этого предмета подъ вліяніемъ попечителя М. H. Мусина-Пушкина, придававшаго большое значеніе этому предмету, измѣнилось съ 1851 года къ лучшему, тѣмъ не менѣе старые схоластическіе пріемы еще продолжали царить съ полною силою. Уже къ концу 1853 года Стоюнинъ въ донесеніи директору гимназіи такъ характеризовалъ свое преподаваніе {Историческая записка пятидесятилѣтія 3-й е.-петербургской гимназіи, составленная Н. Аничкинымъ.}: "Въ отношеніи къ языку мною обращалось главное вниманіе на то, чтобы воспитанникъ научался легко и правильно владѣть имъ, какъ изустно, такъ и письменно, чтобы онъ подъ конецъ могъ сознательно представить себѣ всю систему языка, понимать его богатства и видѣть его историческое развитіе. Въ отношеніи словесности употреблено было стараніе внушить воспитанникамъ главныя теоретическія правила, выведенныя изъ образцовыхъ произведеній писателей отечественныхъ и иностранныхъ, съ тѣмъ чтобы они могли вѣрно смотрѣть на литературныя произведенія и сами пользоваться тѣми же правилами; при этомъ весьма кратко излагался историческій ходъ литературъ иностранныхъ и гораздо въ большемъ объемѣ -- литературы русской. Во всемъ этомъ главное вниманіе было устремлено на развитіе вкуса". Эти основы преподаванія значительно оживили интересъ въ ученикахъ къ изученію родного языка и словесности и привязали ихъ сердца къ молодому энергичному учителю русскаго языка. "Ученики г. Стоюнина, говоритъ авторъ "Исторической записки" о 3-й с.-цетербургской гимназіи, всегда знали, на сколько дѣятеленъ ихъ преподаватель, какъ учитель и какъ ученый, и потому, цѣня каждое его слово, старались, въ свою очередь, выказать собственную работу, чтобы не заслужить неудовольствія любимаго наставника". Признавая, что существовавшіе до него учебники, особенно по грамматикѣ, не даютъ ученикамъ достаточныхъ серьезныхъ знаній и пониманій богатства и состава отечественнаго языка, Стоюнинъ задумалъ составить собственный "Курсъ высшей грамматики", каковой и вышелъ въ 1855 году. Появленіе этого труда было сочувственно встрѣчено попечителемъ М. H. Мусинымъ-Пушкинымъ, который въ циркулярѣ по округу о преподаваніи русской словесности, такъ характеризовалъ занятія и нововышедшій трудъ: "Излагая свои курсы сообразно съ правилами, учитель былъ, однако, самостоятеленъ въ изложеніи: онъ преподавалъ по своимъ особеннымъ запискамъ, преимущественно же въ старшемъ курсѣ русскую грамматику. Эти записки вышли теперь въ свѣтъ и свидѣтельствуютъ объ умѣніи г., Стоюнина соединить краткость изложенія съ отчетливостью въ выборѣ и даже съ обиліемъ подробностей". Въ это же время Владиміръ Яковлевичъ задумалъ и свои остальные труды по словесности, о чемъ и составилъ по начальству подробную записку объ учебникахъ для словесности съ предложеніемъ собственной программы. Хотя грамматика Стоюнина и была одобрена попечителемъ, однако, въ обществѣ на первыхъ порахъ она не встрѣтила достаточнаго сочувствія и редакція "Современника" въ своемъ отзывѣ объ ней назвала ее "безполезною".

Въ неизданныхъ запискахъ Стоюнина сохранилось интересное описаніе посѣщенія имъ академика Востокова по поводу выхода въ свѣтъ "Курса высшей грамматики".

"Сегодня ѣздилъ я къ Востокову съ своею грамматикою, записалъ 24-го апрѣля 1855 года въ своемъ дневникѣ Стоюнинъ. Онъ живетъ на Васильевскомъ островѣ, въ 4-й линіи, въ домѣ Бронниковскаго. Двери на парадной лѣстницѣ отперты настежь. Вхожу въ переднюю, крошечную и темную. Никого нѣтъ. Иду снова назадъ, звоню.-- Выходитъ слуга.-- Дома Александръ Христофоровичъ?-- Дома!-- Доложи: Стоюнинъ!-- Пожалуйте такъ. Это меня немножко удивило: я не думалъ, чтобы къ русскому знаменитому ученому былъ такой свободный доступъ. Вхожу въ гостиную, маленькую комнатку въ два окна и очень простенькую, безъ всякихъ претензій на украшеніе. Здѣсь мнѣ представились два женскія лица -- пожилая дама и молодая дѣвушка, очень недурная. Раскланиваюсь и осматриваюсь -- нѣтъ хозяина. Дѣвушка соскакиваетъ со стула и быстро подходитъ къ отворенной двери въ другую комнату.-- Дяденька, васъ спрашиваютъ. За этимъ тотчасъ же появляется въ дверяхъ старичекъ средняго роста, сѣденькій, въ морщинахъ, въ застегнутомъ сюртукѣ. Вся его фигура, невольно внушающая уваженіе, обратилась ко мнѣ вопросительно.-- Позвольте. Александръ Христофоровичъ, представить вамъ экземпляръ моей грамматики, которую вы уже просматривали и благодарить васъ за ваши замѣчанія, сдѣланныя на поляхъ моей рукописи. Онъ взялъ книгу и, повидимому, смѣшался, сталъ вертѣть ее, осматривать со всѣхъ сторонъ и какъ-будто пріискивалъ что сказать мнѣ. Мнѣ было не совсѣмъ ловко стоять передъ нимъ, потому что не слыша отъ него ни одного слова, я не находилъ, что еще сказать ему, женщины смотрѣли на насъ во всѣ глаза, и это еще больше затрудняло мое положеніе. Наконецъ, онъ раскрылъ книгу, посмотрѣлъ на заглавный листъ и спросилъ: вы Стоюнинъ?-- Да, Стоюнинъ, отвѣчалъ я. И опять молчаніе.-- Пожалуйте, сказалъ онъ, и мы сдѣлали нѣсколько шаговъ въ его кабинетъ, маленькую однооконную комнатку; у окошка стоялъ небольшой письменный столъ со многими бумагами; что еще было въ комнатѣ -- я не замѣтилъ. Мы остановились, едва переступивъ порогъ и все-таки подъ внимательными взорами тѣхъ же женщинъ, потому что двери остались отперты. Я даже слышалъ, что молодая дѣвушка стала что-то шептать дамѣ и въ голосѣ ея слышалась усмѣшка. А Востоковъ опять сталъ вертѣть книгу. Непріятное молчаніе. Чтобы прервать его, я снова заговорилъ.-- Я воспользовался вашими замѣчаніями, которыя нашелъ въ своей рукописи, и чувствительно благодарю васъ.-- Да когда же я дѣлалъ замѣчанія?-- наконецъ, спросилъ онъ, заикаясь; онъ заикается меньше, чѣмъ я думалъ по слухамъ.-- Моя рукопись была послана въ Академію Наукъ отъ министра!-- Не помню! въ раздумьи отвѣчалъ онъ.-- Вотъ тебѣ на! подумалъ я, не совсѣмъ лестно, онъ даже не помнитъ, а я въ предисловіи благодарю его за ученыя замѣчанія.-- Хорошо, я просмотрю, прибавилъ онъ, и, смотря на меня, какъ-будто спрашивалъ: я все-таки не понимаю, чего ты отъ меня хочешь. Такъ какъ я ничего отъ него не хотѣлъ, то поклонился и хотѣлъ идти. Но онъ не отдавалъ поклона и, посмотрѣвъ еще секунду, спросилъ: вы гдѣ же теперь?-- Я служу въ 3-й гимназіи учителемъ словесности. Опять молчаніе, опять онъ переминается съ ноги на ногу и не знаетъ, что сказать. Тутъ я уже рѣшительно поклонился и, получивъ отъ него привѣтливый поклонъ, отправился черезъ гостиную къ передней, мимоходомъ поклонился дамамъ, отъ которыхъ встрѣтилъ тоже ласковый поклонъ. Востоковъ пошелъ вслѣдъ за мною до передней и, наконецъ, въ переднюю, гдѣ простоялъ все время, какъ радушный хозяинъ, пока человѣкъ подавалъ мнѣ пальто и я одѣвался. Я раскланялся окончательно, въ недоумѣніи, доволенъ или недоволенъ онъ моимъ посѣщеніемъ и тѣмъ знакомъ уваженія, которые я хотѣлъ ему выказать. Странный человѣкъ! Застѣнчивъ или нелюдимъ, или природный недостатокъ дара слова, что тутъ дѣйствуетъ при такомъ обращеніи.-- Богъ его знаетъ. При всемъ томъ его наружность и вся окружающая его простота мнѣ очень понравились; видно, что онъ человѣкъ простой, добрый и не педантъ, хотя и оригиналъ. Не всѣ русскіе ученые могутъ похвалиться этимъ. Эта встрѣча первая и, вѣроятно, послѣдняя съ Востоковымъ, извѣстнымъ всему славянскому міру".

Такова была педагогическая и ученая дѣятельность Владиміра Яковлевича въ первые пять лѣтъ по окончаніи курса въ университетѣ. Но эта дѣятельность далеко не наполняла той душевной пустоты, которая почувствовалась имъ особенно сильно въ началѣ 50-хъ годовъ; мечтательность и отвлеченная тоска по человѣческому счастью продолжали томить его. Эти чувства, по сознанію самого Стоюнина {"Безъ исторіи и преданій" "Древняя и Новая Россія".} "искали себѣ выхода въ посѣщеній историческихъ мѣстностей; думалось, что пустоту наполнятъ "живыя впечатлѣнія отъ того, что осталось отъ старины". Съ этою цѣлью онъ предпринялъ путешествіе по Россіи: онъ посѣтилъ усадьбу Державина "Званку", чтобы полюбоваться тѣми берегами Волхова, которые производили впечатлѣніе на поэта, посѣтилъ Новгородъ, думая найти слѣды Новгорода-Великаго, былъ въ Троицко-Сергіевой лаврѣ, проѣхался по Волгѣ, Окѣ. Во всѣхъ этихъ странствованіяхъ и исканіяхъ сказывался еще непростывшій романтизмъ и преизбытокъ силъ, не нашедшихъ себѣ примѣненія. "Воспитанные отчасти на романтизмѣ, -- говоритъ онъ по поводу своего путешествія, -- въ юные годы мы всѣ были немножко романтиками. Это-то чувство направляло воображеніе возсоздать цѣлое по обломкамъ разрушеннаго, воспроизводить былую жизнь и переживать ее собственнымъ чувствомъ". Однако, эти "обломки разрушеннаго" не вполнѣ удовлетворили его и не дали возможности воспроизвести былой жизни, но за то это путешествіе принесло молодому мечтателю большую пользу, ознакомивъ его съ отечественною дѣйствительностью, сблизило лицомъ къ лицу съ народной жизнью, ея нуждами и реальнымъ, а не фантастическимъ содержаніемъ. Въ это же время слагаются вполнѣ его гражданскіе и соціальные идеалы, которые остались до конца жизни и легли въ основаніе многихъ его послѣдующихъ литературныхъ трудовъ и жизненныхъ дѣйствій.

Путешествіе его относилось къ 1855 году, когда вездѣ въ Россіи подъ вліяніемъ военныхъ дѣйствій замѣчался подъемъ патріотическаго чувства и рядомъ съ этимъ чувствовался близкій неминуемый конецъ старому порядку вещей. "Боже мой, когда присмотришься и прислушаешься ко всему тому, что дѣлается въ городахъ, какъ тяжело дѣлается на душѣ, какъ мало утѣшительнаго, какъ страшно за Россію!" -- записалъ Стоюнинъ въ своемъ дневникѣ того времени, -- "Гдѣ этотъ патріотизмъ, которымъ она хвалится, гдѣ эта преданность къ отчизнѣ. Разумный патріотизмъ выказалъ нѣсколько только одинъ Петербургъ; во всѣхъ прочихъ городахъ нѣтъ его рѣшительно. Въ подтвержденіе этого вижу и слышу факты одинъ за другимъ. Отечество не существуетъ здѣсь ни для дворянъ, ни для купцовъ; существуютъ только ихъ собственныя выгоды. Служащіе стремятся наживаться на счетъ казны и людей, съ которыми имѣютъ дѣло; помѣщики на счетъ крестьянъ, купцы и мѣщане на счетъ всѣхъ. Если бы могли знать, съ какимъ трудомъ выжимаютъ здѣсь всѣ пожертвованія, о которыхъ громко возвѣщаютъ въ газетахъ... во многихъ уѣздахъ съ трудомъ могли набрать офицеровъ для ополченія и то кое-какихъ бездомныхъ... Даже Москва, которая изстари такъ хвалится патріотизмомъ и та въ настоящее время выказала жалкій, гнилой патріотизмъ. Она много кричала, но какъ дошло до дѣла, то нужно было всѣхъ принуждать почты силою, чтобы не осрамить первопрестольной... всѣ дѣйствуютъ только для себя, а любовь къ отечеству выражаютъ только однимъ хвастливымъ крикомъ, и не дѣломъ. Приглядѣвшись ко всему этому, благодаришь Бога, что у насъ еще такъ сильно царское слово. Еслибы дѣло ополченія было дано на добровольное обсужденіе дворянства, то можно сказать утвердительно, что наше ополченіе было бы ничтожно. Но назначилъ царь, и каждый исполняетъ указъ страха ради, а вовсе не изъ любви къ царю и отчизнѣ, потому что любви въ дѣйствительности нѣтъ въ такихъ душахъ. Приглядѣвшись ко всему этому, видишь, что не царей своихъ мы должны винить въ неустройствахъ, а самихъ себя, въ насъ самихъ еще мало истиннаго образованія, что же можетъ сдѣлать одинъ царь со всѣми своими благородными стремленіями, когда для исполненія ихъ не найдется и сотни безкорыстно преданныхъ отечеству... Люди продажные, люди жалкіе, прикрытые разными благовидными масками... Крестьянинъ стоитъ выше ихъ всѣхъ, только одни крестьяне нынче выказали безкорыстную любовь къ родинѣ; только одни они и судятъ, что царю нужны люди и весело идутъ въ ратники, хотя, можетъ быть, терпятъ больше всѣхъ. И этотъ-то народъ во власти самыхъ испорченныхъ людей. Господи, Господи, до чего они доведутъ Россію, какого благосостоянія ждать ей! Да, мнѣ теперь понятно какъ должно болѣть сердце у тѣхъ благородныхъ русскихъ сыновъ, которые имѣли случай коротко познакомиться съ нашей казенной Русью; какъ они должны страдать при видѣ общаго зла, которое не искоренитъ никакая сила..."

Единственное и благопріятное впечатлѣніе вынесъ онъ изъ посѣщенія Троицко-Сергіевой Лавры. "Здѣсь такъ хорошо. записалъ онъ въ своемъ дневникѣ, что не хочется выйти. На душу ниспадаетъ какое-то благоговѣніе. Здѣсь-то и вѣрится, и плачется, и такъ легко, легко. И святыня, и старина, и историческія воспоминанія, все соединяется вмѣстѣ и наполняетъ душу высокимъ чувствомъ. Да, я вѣрю, что здѣсь страждующій дѣйствительно найдетъ утѣшеніе и облегченіе. Не помню и я, чтобы какое-нибудь мѣсто такъ сильно подѣйствовало на меня и такъ бы соединилось съ моею душею. Господи, какъ здѣсь хорошо человѣку, непотерявшему вѣры въ святое и любящему свое родное! Сколько вѣры въ помощь и благость Божію, сколько любви къ человѣку, сколько надеждъ на лучшее будущее для русскаго народа, такъ много выстрадавшаго, раскрывается въ душѣ и живить ее. Хотѣлось видѣть Филарета, передъ которымъ я благоговѣю, но онъ въ эти дни не служилъ, не выходилъ и никого не принималъ"...

Набираясъ такимъ образомъ во время своего путешествія живыхъ впечатлѣній отъ народной жизни и ея старины, размышляя надъ современнымъ положеніемъ Россіи, Стоюнинъ по немногу освобождался отъ томившихъ его въ предшествовавшіе годы тоски и безотчетныхъ мечтаній. Вмѣстѣ съ внутренней работой надъ собою, онъ не оставался чуждъ также вліянія лучшихъ представителей педагогической среды, которые съумѣли добрымъ словомъ ободренія совѣтомъ и участіемъ помочь молодому мечтателю выйти на истинную дорогу. соотвѣтствовавшую его призваніямъ. Когда Владиміръ Яковлевичъ былъ въ 6-мъ классѣ 3-й гимназіи, туда поступилъ преподавателемъ русскаго языка Аникита Семеновичъ Власовъ, впослѣдствіи директоръ Вологодской и 2-й С.-Петербургской гимназій; съ нимъ-то и сошелся Стоюнинъ, въ немъ-то и нашелъ онъ друга-наставника, который поддержалъ молодого человѣка въ трудные переходные года его жизни. Мечтая одно время посвятить себя исключительно литературной дѣятельности и, вмѣстѣ съ тѣмъ, испытывая на себѣ всю трудность и горечь положенія писателя 50-хъ годовъ, Стоюнинъ въ тяжелыя минуты душевнаго разлада, изливалъ свое настроеніе въ стихахъ. Одно изъ такихъ стихотвореній. написанное въ 1854 году въ формѣ діалога, сохранившееся въ бумагахъ Владиміра Яковлевича подъ заглавіемъ "Писатель и духъ", какъ нельзя лучше рисуетъ, что переживалъ онъ въ тѣ дни {Стихотвореніе приводится здѣсь въ извлеченіяхъ.}:

ПИСАТЕЛЪ.

"Нѣтъ, я тебя не вызывалъ.