-- Пойдемъ! сказала она, увлекая ее къ дому, и пока та, положивъ на мѣсто свой узелокъ съ платьемъ, снимала съ головы красный фланелевый капюшонъ съ чорными краями, она спросила ее тономъ, который долженъ былъ выражать строгость, но вмѣсто этого выражалъ только страхъ:
-- Теперь, дитя, скажи мнѣ: что заставило тебя такъ внезапно возвратиться сюда?
-- Тоска по родинѣ, тетушка,-- отвѣчала Перрина тихимъ голосомъ, и въ ту же самую минуту Кадетта увидала съ ужасомъ, какъ сильно измѣнилась ея любимица. Ея прежде столь розовое личко было блѣдно; каріе, прежде столь свѣтлые глаза были какъ бы поддернуты флеромъ. Даже въ улыбкѣ ея было что-то грустное. Нѣтъ, бранить малютку было рѣшительно невозможно, какъ бы ни было неразсудительно ея возвращеніе.
-- Садись, дитя, ты должно быть устала и голодна; сію минуту я дамъ тебѣ поѣсть, сказала Кадетта, и въ то время, какъ Перрина, опустясь на скамью, съ удивленіемъ находила, что все -- начиная съ зеленыхъ саржевыхъ занавѣсей на кровати и до освященной вѣтки остролиста надъ каминомъ -- было точь въ точь такое же какъ и прежде, до ея ухода, тогда какъ сама она столько пережила и видѣла, тетка съ жаромъ приступила къ дѣлу. Она выгребла лопатой изъ золы тлѣвшіе уголья, положила на нихъ связку виноградныхъ лозъ, которыя въ ту же минуту вспыхнули съ трескомъ, повѣсила надъ ними сковороду, накрошила туда сала и муки, для того чтобъ поджарить оставшійся отъ обѣда густой маисовый кисель. А потомъ, въ то время, какъ надъ огнемъ шипѣло и клокотало и по дому пронеся такой запахъ, какъ будто-бы воскресенье уже наступило, она накрыла столъ бѣлой скатертью съ красными краями, положила хлѣбъ, поставила соль, тарелку съ жареными каштанами и наконецъ принесла даже кружку вина.
Это былъ настоящій лукулловскій пиръ, -- и Перрина, почти цѣлый день ничего не ѣвшая, сдѣлала ему надлежащую честь. Она хвалила славный, бѣлый хлѣбъ, отзывавшуюся лукомъ кашу, говорила, что никакое вино въ свѣтѣ не сравниться съ юрансонскимъ и что нигдѣ нѣтъ такихъ вкусныхъ каштановъ какъ здѣсь. Въ отвѣтъ на это Кадетта только вздыхала. Каждое изъ этихъ словъ было новымъ доказательствомъ, что малютка нигдѣ не можетъ жить, какъ только дома, -- а какъ заговорить съ ней объ этомъ? Когда Перрина отодвинула, наконецъ, отъ себя тарелку, тетка собралась съ духомъ и спросила:
-- И такъ, у тебя была тоска по родинѣ?
-- Да, тетушка, страшная тоска, отвѣчала молодая дѣвушка.-- Я не могла ни ѣсть, ни спать; когда другіе веселились, у меня такъ болѣло сердце, какъ будто бы готово было разорваться, и я становилась со дня на день все блѣднѣе. Моя госпожа, которая очень добра, не могла больше этого видѣть. Она сказала мнѣ, чтобъ я отправлялась домой, атакъ какъ господинъ ѣхалъ сегодня на ярмарку въ Нэ, то и взялъ меня собой, а потомъ я все бѣжала, все бѣжала пока не увидала опять свой милой Юрансонъ -- и вотъ такимъ-то образомъ я очутилась здѣсь.
Тетка Кадетта давно уже подняла уголъ фартука къ глазамъ, и когда Перрина замолчала, то она нѣсколько минутъ не могла говорить:
-- Да, сказала она наконецъ,-- а теперь-то какъ-же намъ быть?
-- Теперь мы опять будемъ жить по прежнему, отвѣчала молодая дѣвушка.-- Я шью такъ прилежно, такъ только могу; въ заказахъ у меня не будетъ недостатка -- и если я встрѣчу Матюрина съ его женой...