— Начнём!
Тот кашлянул в кулак, да так зычно, что Офелия подпрыгнула на скамейке.
— Точно труба из апокалипсиса, — объяснил Семён Александрович.
Когда Архипелагов проговорил первую фразу: «Взгляни мне на лицо», стены дрогнули, разговоры смолкли.
— Нет, послушайте, — это слишком, — остановил его Крутогоров. — Так нельзя: вы публику испугаете. Скажите это вполголоса.
Он сказал вполголоса, но и это оказалось неудобным, — пришлось съехать на четверть.
А в четверть голоса вышло великолепно: это был такой могучий, такой низкий бас, он так гудел в пустом театре, словно над сценой в набат били. Читал стихи он чудесно, — чувства в нём была бездна; — когда он сказал:
Внимай, внимай, внимай, и если ты
Родителя любил…
у него в голосе зазвенели слёзы. — Крутогоров об одном только просил: «Не повышайте голоса: не повышайте и выйдет дивно». — Знал он роль превосходно, — так что суфлёр, сидевший верхом на будке, и евший мятные лепёшки, только покряхтывал. Ни одного замечания не пришлось ему сделать; Семён Александрович, тот даже руки кинулся ему пожимать. Архипелагов расцвёл не хуже мака на шляпке Офелии.