Его уставили на прочной тумбе. Он укрепился потвёрже и начал креститься.
— За Бога взялся! — слышится сзади иронический возглас комика.
Но он ничего не слышит. Он знает только, что там, в сереньком доме, сидит у столика с орехами и изюмом розовенькая девочка и рассказывает хозяйке: «Теперь деда в театре стоит и представляет статую…» У него теперь уж нет того клокотанья в груди, он будто и вправду окаменел.
«Скреплюсь, скреплюсь, — думает он. — Нельзя так жить. Я старый огарок, — нельзя же так догорать, гореть во всю, и день, и ночь, постоянно. На кого моя былиночка останется?..»
Суетня у его ног затихает, плотники разбегаются по местам. Авансцена пустеет. Вот занавес поднимается, вздрагивая и неловко подбираясь.
Он чувствует своё глупое положение. Стоять всю картину для того, чтобы два раза кивнуть головой… Как будто нельзя было поставить куклу…
Но делать нечего, приходится стоять и слушать жаркое объяснение дон Жуана:
…Мне? мне молиться с вами, донна Анна…
«Эх, посмотрела бы теперь на меня Лизута. Выдержу, выдержу, не шелохнусь, небось…»