— Остановись, — звучало сзади его. — Куда ты идёшь? В пустыню! Человек могуч только сплочённою массою, одинокий он более жалок и беспомощен, чем любое животное… Примкни к людям!
Он уже сошёл на дорогу. Взгляды толпы сосредоточились на нём. Сколько тут было дивных, глубоких женских глаз, сверкавших огнём распаляющей страсти.
— Здесь скучно и душно, — пожав плечами сказал он, остановившись в последний раз. — Живите под покровительством ваших божеств, я вас не осуждаю. Любите друг друга, быть может это и лучше, чем ненавидеть. Но не будьте тиранами: не заставляйте всех подчиняться вашей любви.
* * *
Он пошёл тою же гибкою, свободною походкою, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Золотою звездою горел на его спине щит и скользил перебегающими лучами по безмолвной толпе. В дымке яркого дня он долго был виден, пока, наконец. не пропал где-то вдали, словно потонул в сизом тумане.
— Кто же это был перед нами? — с трепетом спросил жрец.
Ответа не было. Толпа будто окаменела. Только огромное изображение божества, с уходом незнакомца, словно съёжилось, потускло. Гнева не было и следа на грозном челе: что-то робкое, какое-то пугливое недоумение разлилось по всему изваянию.
И так это выражение навсегда и осталось на нём.