А он всё хрипит и хрипит.
-- Стоило получать статского советника, -- сказал Чибисов, щупая в сотый раз пульс. -- Ах, барынька! Побыли бы вы в нашей шкуре, изменили бы взгляд на жизнь. Вот вы, чего доброго, первый раз видите, как возле вас совершается на глазах этот переход, -- куда переход -- неизвестно. А мы десятки, сотни раз видели этот самый переход -- и так таки логики к нему и не подыскали. На всё есть у нас установления и обряды, -- и для свадьбы, и для крещения -- по всем правилам приличия. Нельзя неожиданно ни замуж выйти, ни родиться. А умереть -- можно. Умирают люди, постепенно готовясь к смерти: собирают родню, прощаются со всеми, слёзы проливают, пишут завещания. Наступает великий миг -- и наконец -- пламя тухнет -- конец. Но бывает, вот так, как Виктор проделал. Уехал из Москвы за полторы тысячи вёрст, сел зачем-то верхом на лошадь, поскакал по горам, свалился с лошади -- и в себя более, согласно законам медицины, приходить не будет. Тот же переход, но несогласный с кодексом "хорошего тона"...
-- Перестаньте! -- крикнула она, -- как вам не совестно в такую минуту...
Он прямо в глаза посмотрел ей:
-- Мне нисколько не совестно, -- сказал он. -- Я говорю то, что думаю, то, что есть... Вы скажете -- цинично, -- никакого цинизма. Я "констатирую" факт -- не более. Вы пугаетесь смерти, я её не пугаюсь, -- я знаю, что это "переход". Куда "переход", не знаю, и не хочу знать, -- но думаю, что куда-нибудь. Куда -- мне всё равно, сколько ни думай, ничего не выдумаешь. Мы для чего-то живём на земле и для того же самого умираем. Смерть -- это известная форма жизни, такая же непонятная, как и рождение. А между тем, когда люди родятся, мы не удивляемся, а только радуемся главнейшим образом тому, что явилось существо, с которым мы можем делать всё, что угодно. Когда же кто умирает -- мы проливаем слёзы и говорим, что потеря для нас невозвратимая. Насколько времени? На какие-нибудь двадцать-сорок лет оставшейся жизни? Да сто?ит ли об этом говорить? Это детские, азбучные истины -- но я их повторяю, потому что их никто не хочет знать, и все забывают...
-- А любовь? -- спросила она.
-- Любовь? -- удивился он. -- Что же любовь? При чём она? Прежде всего не следует быть эгоистом. Конечно, любовь -- это эгоизм, -- сердито крикнул он. -- Все любят по отношению к себе: ах, его нет -- мне скучно, он тут -- мне весело. Та же старая песня! Не парадоксы это, сударыня, а истина -- голая истина, и если мы отворачиваемся от неё, то потому только, что в силу нашего воспитания всё обнажённое считаем предосудительным. Дело в том, чтобы принять жизнь, как можно проще, и не подводить её под узкие школьные рамки. Никаких рамок природа не признаёт -- для неё нет определённых прописей, которыми мы её наделяем; она смеётся над нами -- да ничего другого мы и не заслуживаем.
Она слушала его и наблюдала за его лицом: его сердило бессилие помочь больному другу, и он свою злость срывал на ней. Он достал в ауле хорошего табаку и не выпускал трубочки изо рта. Но едкий дым не успокаивал его. Он тёр недовольно свою лысину, недовольно поглядывал вокруг, ёжился и привязывался к случаю сказать кому-нибудь дерзость.
-- Ненавидеть жизнь так же глупо, как и любить её, -- сказал он. -- Принимайте всё прямо, всё на веру, тогда вы только хоть несколько будете счастливы. Вы видели Нагуа, жену Харуна? Она счастлива, потому что она видит в своём муже борца против стихий и людей. Умрёт он -- она тоже умрёт. Она понимает, что женщина -- часть мужчины, приросток его, а не обособленное существо, как это думаете вы.