Солнце пурпурным лучом ударило ему на щеку. В последний раз оно вставало для него. Завтра уже не будет в нём и того дыхания, что теперь подымает грудь. Завтра это будет недвижный холодный кусок мрамора. Но и сегодня ласкающие золотые лучи скользили бесследно по его лицу и не могли возвратить к жизни то, что уже было невозвратимо.
Розовый дым закурился из далёких хат. Старик, какого они не видали раньше, перелез к ним, ухватил двумя руками за спину чёрного барана, пощипывавшего траву, и потащил его куда-то за ограду. Из балки, где бежала речка, подымались густые пары, и клубились, свиваясь и развиваясь. Вдали послышался топот, и проводник кабардинец на высокой, рослой гнедой лошади, не на той, на которой ездил накануне, показался из-за забора.
-- Привёз, всё привёз, -- сказал он, скаля зубы и спрыгивая с лошади.
Чибисов сердито начал вынимать из перекидной сумки тщательно уложенные продукты из аптеки. Но всё это было уже поздно -- и эфиры, и шприцы.
-- Возьмите, пригодится, -- сказал он, протягивая ей пузырёк с валерьяном, -- вам теперь нужны возбуждающие, а у него такой уже паралич и сердца и лёгких...
Движение началось на дворе постепенно, неторопливо. Харун пришёл предложить чая, все отказались. Она сидела неподвижно, замерев на одном месте. Вчера гул вечернего праздника и усталость глушили её чувства. Сегодня она лицом к лицу стояла со смертью...
-- Конец! -- сказал доктор.
Она схватила руку мужа, посмотрела ему в лицо, судорожный спазм сдавил ей горло, и она зарыдала давно не находившим исхода истеричным плачем, припав на тело того, кто разделил с нею последние пять лет жизни, и который в эту минуту ей был дороже всего в мире.
Доктор торопился с отъездом. Для тела уже была приготовлена вчерашняя повозка, вся уложенная сеном и коврами. Для Антонины Михайловны достали старую широкую коляску, случайно купленную одним из богатых кабардинцев для своей больной жены. Доктор торопился отъездом, надеясь засветло возвратиться в Кисловодск. Завтрак прошёл в глубоком молчании, никто не проговорил ни слова. Харун был важен и торжественен. Одно только он и сказал:
-- Удивительно, куда Коля пропал -- нигде нет.