Проводник откликнулся, что он встретил его вёрст за двенадцать от аула. Он проскакал, не ответив ему на окрик, по направлению к Кисловодску. Он узнал его только по лошади, потому что было ещё темно -- до восхода солнца.
Когда Антонина вышла на передний двор, она увидела того старика, что тащил за спину напугавшего её барана. Он стоял у столба, засучив рукав своего халата, и систематично резал куски мяса, развешанного по столбу. У его ног лежал чёрный баран с вырезанным боком и ещё не помутившимися под длинными ресницами глазами. Крови нигде не было видно: мясник был, должно быть, искусный. Ей вдруг пришло сопоставление: быть может в одно и то же время был заколот этот баран и умер Виктор. Одного съедят, о другом напечатают в газетах некрологи... Но она сама себя поймала на вздорных, путающихся мыслях, и отогнала их.
Поезд тронулся. Доктор сел в коляску к Антонине Михайловне. Впереди двигалась печальная повозка, сзади ехали они. Их предупреждали, что во многих местах придётся выходить из экипажа и идти пешком, так круты и невозможны спуски. Несколько джигитов решили их провожать и поехали по бокам.
Переправились мимо стада через речку и опять вступили в благоухающую пустыню -- такую же голубую и бесконечную, как и вчера. Пока дорога была хороша и экипажи быстро катились. Кабардинцы носились где-то по холмам на своих быстроногих конях. Со стороны снеговых гор тянулись серые тяжёлые облака. Вдали тихим раскатом погромыхивали далёкие удары. Возница говорил, что это лучше, что в жару и не вынести лошадям такую дорогу.
На полпути, у горного ключа остановились. Дождь всё ещё не шёл, хотя тучи всё росли и Эльбруса не было видно. Напоили лошадей. Вдруг один из кабардинцев поскакал в сторону. Через несколько минут он привёл на поводу "Ракету". Подпруга у неё была отпущена, уздечка разнуздана. Она была уже сухая: видно, что уже не час и не два оставалась здесь. Но Коли не было видно вокруг. Вчерашний костёр, где жарили они шашлык, погас. Вместо яркого солнца вокруг синел и серел полог надвигавшейся тучи. Антонина Михайловна едва узнала то место, где были они вчера в это же время на траве и он так любовно смотрел ей прямо в глаза.
Тучи надвинулись. Верх у коляски подняли. Налетел ветер, погнул кусты, приподнял холщовые полы повозки, закрутил песок на дороге и столбом поднял его кверху. Холодные крупные капли дождя брызнули сбоку. Сверкнула молния. Из чёрных скученных беловато-сизых облаков грохнул рёв могучего раската. Горы эхом повторили его. Крупный град запрыгал по дороге, забил по верху коляски, по лошадям, по вознице. Но пережидать бурю было нельзя, -- лучше буря, чем ночь в пустыне, -- и поезд торопливо, насколько мог, двигался всё дальше и дальше...
1890-1891