„Ну, так, не говорил ли я…“ подумал про себя Чуб. „Чего ж вы испугались? посмотрим: а ну-ка, чоловиче, прошу не погневиться, что не называем по имени и отечеству, вылезай из мешка!“
Голова вылез.
„Ах!“ вскрикнули девушки.
„И голова влез туда ж“, говорил про себя Чуб в недоумении, меряя его с головы до ног. „Вишь как!.. Э!.. “ более он ничего не мог сказать.
Голова сам был не меньше смущен и не знал, что начать. „Должно быть, на дворе холодно?“ сказал он, обращаясь к Чубу.
„Морозец есть“, отвечал Чуб: „а позволь спросить себя, чем ты смазываешь свои сапоги, смальцем или дегтем?“ Он хотел не то сказать, он хотел спросить: как ты, голова, залез в этот мешок; но сам не понимал, как выговорил совершенно другое.
„Дегтем лучше!“ сказал голова. „Ну, прощай, Чуб!“ и, нахлобучив капелюхи, вышел из хаты.
„Для чего спросил я сдуру, чем он мажет сапоги!“ произнес Чуб, поглядывая на двери, в которые вышел голова. „Ай да Солоха! эдакого человека засадить в мешок!.. вишь, чортова баба! а я дурак… да где же тот проклятый мешок?“
„Я кинула его в угол, там больше ничего нет“, сказала Оксана.
„Знаю я эти штуки, ничего нет! подайте его сюда: там еще один сидит! встряхните его хорошенько… что, нет?.. вишь проклятая баба! а поглядеть на нее: как святая, как будто и скоромного никогда не брала в рот“.