«Чуден сон твой, пани Катерина, еще чуднее будет верить ему. Однако ж знаешь ли ты, что за горою не так спокойно. Чуть ли не ляхи стали выглядывать. Мне Горобец прислал сказать, чтобы я не спал. Напрасно только он заботится. Я и без него не сплю. Хлопцы мои в эту[788][ночь посрубили] двенадцать[789] засеков.[790] Посполитство будем свистать[791] свинцовыми сливами, а шляхтич<и> потанцуют и от батог<ов>.[792]

«А отец не знает об этом?»

«Сидит у меня на шее твой отец! Я до сих пор разгадать его не могу. Много верно он грехов наделал в чужой земле! Что же в самом деле за причина, что сколько [живет] уж[793] — больше месяца есть, и хоть <бы> раз разве<се>лился, как добрый козак: не захотел выпить меду… Слышишь, Катерина, не захотел меду, который <я> вытрусил у брестовских жидов. Ей, хлопец!» крикнул пан Данило, хлопнув в ладоши и свистнув молодецким посвистом: «беги, малый, в погреб, да принеси жидовского меду! Горелки даже не пьет! Экая про<па>сть! Мне кажется, пани Катерина, что он в господа Христа не верует. А, как тебе кажется?»

«Бог знает, что ты говоришь, пан Данило!»

«Чудно, пани», продолжал пан Данило, принимая глиняную кружку от козака: «поганые католики дюже падки до водки, одни только турки не пьют. Что, Стецько, много ли хлеснул меду в подвале?»

«Нет, попробовал только, пан Данило».

«Лжешь, собачий сын. Вишь,[794] как мухи напали на усы! Я по глазам вижу, что хватил полведра. Эх, козаки! что за лихой народ! Всё готов товарищу, а хмельное свысуслит сам.[795] Я, пани Катерина, что-то давно уж был пьян, а?»

«Вот еще это?[796] А помнишь в субботу…»[797]

«Не бойсь,[798] не бойсь, больше кружки не выпью! А вот и турецкий игумен влазит[799] в двери», — проговорил он сквозь зубы, увидя нагнувшегося, чтобы войти в двери,[800] тестя.

«А, что ж это, моя дочь»,[801] сказал отец, снимая с головы шапку и поправив пояс, на котором висела сабля с[802] чудными камен<ьями>: «солнце уже высоко, а у тебя обед не готов?»