«Тебе, любезный Иван Федорович», так она начала: «известно, что в твоем хуторе 18 душ, — правда это по ревизии, а без того, может, наберется больше, может быть, до 24. Но не об этом дело. Ты знаешь, тот лесок, что за нашею левадою, и за этим же лесом широкий луг: в нем пятнадцать десятин, а травы[1156] столько, что можно каждый год продавать больше, чем на триста рублей, особенно если, как говорят, в Гадяче будет конный полк».

«Как же-с, тетушка, знаю, трава очень хорошая».

«Это я сама знаю, что очень хорошая: но знаешь ли ты, что вся эта земля,[1157] по настоящему, твоя? Что ж ты так выпучил глаза? Слушай, Иван Федорович! Ты помнишь Степана Кузьмича? Что я говорю: помнишь, — ты тогда был еще таким маленьким, что выговорить его имени не мог. Куда же! Я помню, когда я еще приехала в самое Пуще<нье>[1158] и [взяла тебя] покачать на руках, то ты обпачкал мне все руки. Тогда еще… но не в этом дело. Вся земля, которая за нашим хутором, и самое село Хортыще было Степана Кузьмича. Он, надобно тебе объявить, еще тебя не было на свете, как нач<ал> ездить к твоей матушке, правда в такое время, когда отца твоего не было дома. Но я, однако ж, это не в укор ей говорю, упокой господи ее душу! Хотя покойница всегда была неправа против меня. Но не в этом де<ло>. Как бы то ни было, только Степан Кузьмич сделал тебе дарственную запись на это самое имение, об котором я тебе говорила. Но покойница, твоя матушка, упокой господи ее душу, между нами будь сказано, он<а> была чудного нрава. Сам чорт, господи прости меня за это поганое слово, не мог <бы> понять ее. Куда она дела эту запись — один бог знает. Я думаю просто, что она в руках старого холостяка [чтобы ему чорт знает как спалось < 1 нрзб. >], Григория Григорьевича Стороженка. Этой пузатой шельме досталось всё его имение. Я готова ставить бог знает что он утаил запись».

«Позвольте-с доложить, тетушка, — не тот ли это Стороженко, с которым я познакомился на станции?» Тут Иван Федорович рассказал про свою встречу.

«Кто его знает», ответила, немного подумав, тетушка: «может быть, он и добрый человек. Правда, он всего только полгода как переехал к нам жить. Старуха-то, матушка его, я слышала, очень разумная женщина и, говорят, большая мастерица[1159] солить огурцы, и ковры, я слышала, ее девки умеют отлично хорошо выделывать. Но так как ты говоришь, он так тебя хорошо принял, то поезжай к нему, может быть, старый грешник послушает совести и отдаст то, что не ему принадлежит. Не то, ей-богу, когда-нибудь поколочу его.[1160] Пожалуй, можешь поехать и в бричке, только проклятая детвора повыдергала сзади все гвозди, и нужно будет сказать кучеру Омельку, чтоб прибил лучше кожу».

«Для чего же, тетушка? Я возьму повозочку, в которой вы ездите иногда стрелять дроф».

Этим кончился разговор.

ОБЕД.

В обеденную пору Иван Федорович въехал[1161] в село Хортыще и немного оробел, когда стал приближаться к[1162] господскому дому. Дом этот был длинный и не под очеретянною, как <у> многих окружных помещиков, но под деревянною крышею. Два амбара во дворе тоже под деревянною крышею. Ворота дубовые. Иван Федорович похож был на того франта, который, заехав на бал, видит всех, куда ни оглянется, одетых пощеголеватее его. Из почтения он остановил свой возок возле амбара и подошел пешком ко крыльцу.

«А! Иван Федорович!» закричал толстый Григорий Григорьевич, ходивший по двору[1163] в сюртуке, но без галстуха, жилета и подтяжек. Однако ж и этот наряд, казалось, обременял[1164] его тучную толстоту, потому что пот катился с него градом. «Что ж вы говорили, что приедете сейчас, как увидитесь с тетушкой приедете, да не приехали?»[1165] губы Ивана Федоровича встретили те же самые знакомые[1166] подушки.[1167]