«Большею частью занятия по хозяйству… Я-с приехал к вам на минутку, собственно по делу».

«На минутку? Вот этого-то не будет. Ей, хлопче!» закричал толстый Стороженко.[1168] И тот самый мальчик в козацкой свитке выбежал из кухни: «Скажи Касьяну, чтоб ворота сейчас запереть, слышишь: запереть крепче. А коней вот этого пана, что приехал, распречь сию минуту. Прошу[1169] в комнату, здесь такая жара, что[1170] у меня вся рубашка мокра».

Иван Федорович решился не терять напрасно времени и, несмотря на свою робость, поступать решительно.

«Тетушка имела честь… сказала мне, что дарственная запись покойного Степана Кузьмича…»

«Трудно изобразить, какую при этих словах сделало неприятную мину обширное лицо Григория Григорьевича. «Ей-богу, ничего не слышу», отвечал он. «Вы извините меня: надобно вам сказать, что у меня в правом ухе сидел таракан, — невозможно описать, что за[1171] мучение было. Так вот и лоскочет, так и лоскочет. Мне помогла одна старуха самым простым средством».

«Я хотел сказать»… осмелился прервать Иван Федорович, видя, что Григорий Григорьевич с умыслом хочет поворотить речь на другое: «что в завещании покойного Степана Кузьмича упоминает<ся>, так сказать, о дарственной записи… по ней следует-с мне…»

«Я знаю. Это вам тетушка успела наговорить.[1172] Это ложь, ей-богу, ложь, никакой дарственной записи покойный дядюшка не делал. Хотя, правда, в завещании и упоминается о какой-то записи. Но где ж она? Никто не представил ее. Я вам это говорю потому, что искренне вам добра жел<аю>.[1173] Ей-богу, это ложь».

Иван Федорович замолчал, рассуждая, что, может быть, в самом деле тетушке так только показалось.

«А вот идет сюда матушка с сестрами», сказал Григорий Григорьевич: «значит обед готов. По<й>демте!» При сем он потащил Ивана Федоровича за руку в комнату, в которой стояла водка с <закусками>.

В то <же> самое время вошла старушка с двумя барышнями. Иван Федорович, как воспитанный кавалер, подошел сначала к ручке старушки, а после к обеим барышням.