Маркиз. Хорошо, но какое же отсюда влияние может быть на здоровье?
Дон Грегорио. Сказать вам откровенно, я думаю, что молодой человек впал в ипохондрию, видя себя в такие лета содержимого с такою строгостию. Не доставить ему ни разу случая быть на бале, в театре, ни разу не поговорить с женщинами …
Маркиз. Ох, не говорите мне о женщинах!
Дон Грегорио. Ни разу не позволили ему, так сказать, высунуть носа из дому.
Маркиз. Это не от того. К тому ж вы знаете мой образ мыслей. Молодые люди, пока не достигнут по крайней мере двадцати пяти лет, не должны знать ничего другого, кроме своего дома и учебных занятий. (Начиная горячиться). Боже сохрани, если бы я заметил в них какой-нибудь светский каприз или светскую потребность! Вы понимаете меня?
Дон Грегорио. Успокойтесь! Десять лет я живу в вашем доме, не беру за это никакого жалованья и только из дружбы принял на себя эту должность. Если доныне сохраняю звание дядьки ваших сыновей, то единственно из любви к ним. Вы должны быть после этого твердо уверены во мне.
Маркиз. Так, но ваши правила …
Дон Грегорио. Делайте, что вам угодно. Хотите держать ваших сыновей в тюрьме, держите. Но будьте уверены, что сыновья поступят так, как собака, которая, если на свободе и не привязана, ходит, обнюхивает, узнает, бегает осторожно, словом — делает всё, как следует. Но будучи содержана вечно на цепи — посчастливься ей только когда-нибудь сорваться с этой цепи: мечется, ворчит, кусается и, если попадет в какую навозную кучу, то вымарается в ней хуже всякой другой собаки.
Маркиз. Вы человек, который хочет словам дать более силы, чем рассудку, и придерживаетесь нынешних правил. Я так воспитан, и хочу, чтоб так же воспитывались мои дети.
Дон Грегорио. Итак, не жалуйтесь, если один из них погибнет, а другой, одаренный и без того не щедро природою, останется дураком, не будучи в состоянии отличить солнца от луны.