— Нет, — говорит, — Павлуша, ты войди в мое положение и посодействуй!
Подумал я, покочевряжился над Фенькой, но, между прочим, согласился.
— Ладно... В чем дело?
— Да у ей женишок на воле. Ну, ксиву, как полагается, получить надо. А когда и от нее передать...
— Что же, — спрашиваю, — просила она об етом?
— Нет, — смеется Фенька, — суприз хочу ей сделать... Очень она душевная для меня была в корпусе. Жалостливая и нос не воротила...
Отлично. По прошествии нескольких дён говорю я Феньке:
— Объявляй своей симпатичненькой, что, ежели хочет, пусть готовит ксиву: есть ход.
— Да она сегодня сама здесь будет. Знаешь, ведь, сегодня банный день женским политическим.
Действительно, баня действовала несколько раз в неделю и были разные дни приспособлены для разных категорий. В женский день, когда, значит, арестантки мылись, сперва пускали политических женщин, а уж потом общих... Ну, должен объяснить я вам одну штуковину. Как, значит, мы по-тюремному положению по женской части изголодавши (Фенька-то не у каждого, да и с Фенькой спутаешься в кои-веки), то была у нас самая настоящая тюремная, можно сказать, забава. Был возле предбанника куточек такой, где всякий запас барахольный хранился; вот в этот-то куточек и заберешься, когда бабы моются, а в стене дыры наверчены. И через эти дыры очень сподручно разглядывать баб во всей полной их натуре. Понятно, глупость это и больше ничего. Так ведь на то и тюрьма...