— Пелагея! заходи!..
Дверь медленно отворилась, через порог перековыльнула закутанная фигура. Рядом с Устиньей Николаевной встала она; поклонилась и, не подымая головы, гнусаво поздоровалась:
— Здравствуй-ка, господин! Добро ли живешь?
Устинья Николаевна отодвинулась в сторону. Вошедшая разогнулась, подняла голову. Канабеевский взглянул на нее и увидел, рассмотрел лицо. Еще не понимая причины, не осознавая ее, он почувствовал внезапную тревогу. Он поддался ближе к той, пришедшей, — и вот ясно встало перед ним старое, закутанное платком лицо, на котором остро поблескивают еще невыцветшие глаза и под ними плоское провалище маленького носа.
— Ты кто? — колыхнулся поручик и белые пятна вспыхнули на его щеках. — Ты кто?..
Безносое лицо широко расползлось, улыбка оскалила выкрошившиеся зубы:
— Да я, господин, Степанидина родительница... Кокорихой по-здешнему прозываюсь...
Канабеевский, белея и вздрагивая, поднял трясущуюся руку к голове, провел пальцами по волосам:
— А нос?.. — нелепо сказал он. — Нос у тебя... Ты давно больна?..
Торопясь ответить, толкнулась сбоку Устинья Николаевна и готовно-охотливо: