— И-и, батюшка! Давненько! Это у них вся родова таковская! Порча у них семейная...
Канабеевский сжал руку в кулак, потряс им, и вскипев яростью, крикнул:
— Пошла!.. Уходи!.. Слышишь? Не твое дело! Не твое дело!..
Устинья Николаевна сжалась, вперевалку кинулась к двери, с шумом захлопнула ее за собою.
Кокориха двинулась было за нею, но Канабеевский ухватил ее за плечо.
— Ты останься... — сказал он. — Я с тобой поговорю!..
Старуха, съежившись, осталась. Втянула голову в плечи, словно обороняясь от удара.
Канабеевский тяжело перевел дух и уставился на Кокориху. Сдерживая дрожь ярости и страха в своем голосе, он приглушенно спросил:
— Ты, гадина... вот что. Девка-то твоя, стерва эта, тоже больная? А?
Кокориха еще глубже втянула голову в плечи.