— Ишь, распыхался! — остановил он окончательно смутившегося Клима: — Чего бабу улещиваешь?.. Зря она болтает, а ты и полез мужиков обелять! Защитник!.. Был, стало быть, у бабы такой, что и поизмывался над ней, а может быть, поделом учил? Может быть, заслужила?.. Знаю я вас — резко повернулся он к Милитине, лодка покачнулась: — Хвостом вертела, а мужик осади, так сейчас: измываются! душу на куски!..
Недобрые искорки заходили в глазах Иннокентия. Милитина — бледная и тая в себе нараставшую злобу, исподлобья глядела в его широкое и темное лицо.
Степан сплюнул в сторону и вздохнул.
— Ну, будет!.. — спокойно сказал он: — Чего языки зря чесать, всамделе!.. Помолчали бы лучше...
Иннокентий махнул рукой и хрипло засмеялся:
— И в правду!.. В молчанку оно лучше...
Долго после этого в лодке царило молчание. Журчала вода и сливалось журчание это с шумом, волновавшимся в воздухе. Шире разливалась река. Иногда у берегов из воды торчали затопленные изгороди. Иногда близко-близко к воде подходили попутные деревни и гляделись в воду дымчатыми домами с белыми ставнями и темно-зелеными главками церквей.
Порою кто-нибудь с берегу бесцельно окликал плывущих, простоволосая баба, заслонившись ладонью от бьющего прямо в глаза яркого солнца, или мужик в выцветшей рубахе и теплой шапке, что-то налаживавший у темной сохи.
Пролетали над лодкою, свистя крыльями, попарно проворные чирки или свиязи и где-нибудь в стороне испуганно переговаривались частым свистом.
В воздухе похолодело. Темнее стала вода и на ней зашлепались яркие пятна. Вдали, вокруг лодки золотой чешуей запрыгали косые солнечные лучи. Падали сумерки.