— Посидишь еще, погреешься? Ну, ладно! ну, грейся!
— Ничего!.. — хихикнул Иннокентий, укладываясь возле того места, которое указал Степан Милитине, — ничего, — мы те не дадим замерзнуть!..
— Видал ты — какой теплый, — лениво отозвалась Милитина и снова стала глядеть в огонь.
Большая сушина медленно загоралась. Ее положили одной стороной в костер нарочно, чтобы надольше хватило и чтобы можно было пододвигать в огонь исподволь. Мелкий хворост и желтые сосенки, шипя и потрескивая, быстро умирали в огне. Светлый дым, прорезанный погибающими вверху искрами, таял высоко в спустившейся тьме. Ползали неуловимые шорохи. Что-то слабо звенело, что-то вздрагивало стеклянным всплеском. Где-то чуть слышно свистела маленькая-маленькая свирель. Или вдруг где-нибудь за рекой коротким стоном отзовется незнакомый звук. И умрет. И трудно отгадать: издалека ли идут эти звуки — таинственные и такие простые, — или здесь, в костре, рождаются они и от костра ползут во тьму ночи?...
Смотрит Милитина в огонь. Золотые узоры слагаются и, прихотливо меняясь, мгновенье за мгновеньем умирают. Невиданные страны рождаются сквозь прозрачное, трепетное и подвижное пламя и манят к себе в золотые чертоги, в ликующие дали. Ласково и побеждая дышит кто-то из огня дыханьем жгучим и обдает щеки грудь и колени горячей лаской. Раздирая тьму, льется из позванивающих, ломающихся угольков радостный, бодрящий и ликующий свет... А вокруг него — невидимая, в черных одеждах, скорбная и шепчущая ночь...
Треснула хворостинка. Милитина тревожно оглянулась — и сразу отлетели и забылись недавние грезы.
К костру подошел Клим.
— Не спите? — тихо спросил он и опустился на землю недалеко от Милитины.
— Сна нету... — также тихо ответила Милитина и зябко повела плечами. — А ты не засыпал, что ли?..
— Тоже сна нету...