...Милитина легла с краешку и глухо прикрылась своей решменкой, а сверху оставленной ей мужиками шинелью. К телу прильнула истома, и она легко задремала. Дрема скоро перешла в сон. И налетели видения. Сначала какая-то радость наполнила всю душу и хотелось петь и смеяться. И было светло и ликующе, вокруг выросли великими — в самое поднебесье упершимися — рождавшиеся в огне костра невиданные дворцы, и золотые страны разбежались окрест. Потом стали меркнуть золото и пламень, стала падать радость. И тяжелее груди стало дышать. Что-то навалилось тяжелое и черное и давит. И нужно крикнуть, но нет голоса. Нужно пошевельнуться, вскочить, побежать, но оцепенело тело. Простонала во сне Милитина. Рванулась, стряхивая с себя кошмар, и проснулась.
Но, проснувшись, сразу явственней почувствовала, что не исчезла тяжесть, что прильнула ко груди и давит. Кто-то охватывал крепкими руками ее тело и молчаливо жался к ней, силясь раздеть ее, сорвать с нее одежды.
Милитина крикнула. Но замер ее крик: шершавая рука больно зажала рот и крик умер на губах. Упершись затылком и локтями, пыталась она изогнуть свое тело, извиться и выскользнуть из-под того, чужого, но крепко прижал он ее своим телом. Скованная, беспомощная лежала она... Шумно дышал ей прямо в лицо и хрипло шептал:
— Лежи, лежи!.. Нечего...
— «Акентий», — узнала она и судорога отвращения прошла по всему ее телу. Жар прилил к сердцу, скрипнула губами. Снова сделала попытку выскользнуть из крепких объятий. Но снова ничем окончилась попытка эта и только вызвала глухую боль и злобный стыд.
И от беспомощности и стыда заплакала Милитина. Надо было бы, чтобы всхлипывания и причитания неслись из самых далеких глубин души и облегчали ее, но скованы уста и только обильные слезы безудержно льются из глаз, орошая щеки и чужую руку, больно легшую на губы.
Заплакав, Милитина сразу обессилела. И Иннокентий взял ее уже несопротивляющуюся, плачущую и вялую, точно не над ней совершалось поругание, точно не ее телом чужой и сразу ставший ненавистным человек насыщался грубо и жадно...
— Вот, так-то оно лучше... — тихо рассмеялся Иннокентий, удобно укладываясь обратно на свое место и устало дыша.
Милитина уткнулась в изголовье своей постели и беззвучно плакала. Вздрагивали ее плечи, ее полуобнаженная грудь.
Костер горел ровно, потрескивая и шипя. По-прежнему взвивались вверх, прорезая темную синь ночи сверкающими нитями и умирая на лету, золотые искры. Шептала без умолку река, укрывшаяся в туманной мгле и чуть-чуть видневшаяся сквозь темень. И уже утихли прежние тревожные — и странные, и такие простые — звуки...