Оба они — Степан и Иннокентий — стали укладывать поклажу в лодку. А Клим все сидел. И так сидел он, застывший, не живой, до тех пор, пока Степан, уже сидя на корме, не крикнул ему:
— Климша, слышь, ступай в лодку! Отъезжаем!..
Тогда он, пошатываясь, словно повинуясь чужой воле, пошел на зов брата...
Солнце выкатилось из-за хребта огненно-прекрасное. По реке запрыгали ослепительные огни. Уполз куда-то на низ утренний туман. С берегов зазвучал утренний радостный шум: свист и пение и кряканье. И лесные шорохи, неуловимые и милые этой своей неуловимостью...
Лодку быстро несло по самой средине реки, разлившейся привольно и широко. Степан молча загребал рулевым. Иннокентий пристально глядел в открывающиеся впереди дали.
Клим лежал на мешках с поклажей: притаился, укрыв лицо в мягкой рухляди.
Давно уже так молча плыли братья. Не было слов. А может и были, но прятал их каждый от других.
Степан, направив лодку, достал кисет и закурил. И когда укутал лицо свое синим дымом, окликнул Клима. Тот поднял голову.
— Вот, Климша, уговор какой... — пыхтя трубкой, сказал Степан: — ты, братишка, грех-то на себя примай, ежели что придется... Слышь, на себя...
Клим промолчал, но голову не опустил, а неотрывно глядел на старшего брата, который отгораживался от него густым едким дымом. Потом, словно через силу поняв значение Степановых слов, он тихо, но твердо ответил: