Оставшись один, ротмистр уже не скрывал волнения. Он стал бегать по комнате, хватал ненужные вещи, бросал их куда попало. У него побагровели щеки, он не мог притти в себя. Надо было на чем-нибудь сорвать свое волнение, перешедшее в ярость. Взглянув на свои сапоги, он заметил тусклое пятнышко на носке, рванулся к двери и крикнул:
— Власов!
Денщик влетел испуганный, готовый к буре: он знал нрав своего барина.
— Ссукин сын! — сквозь зубы прошипел ротмистр, вытягивая ногу. — Ты это так чистишь, мерзавец?!
Денщик отшатнулся, но удар сапогом попал ему вниз живота. Скрывая боль и вытягиваясь во фронт, денщик виновато отрапортовал:
— Виноват!..
Губы у денщика вздрагивали. В глазах были испуг, боль и злоба...
53
Город проснулся. Вдруг неведомо откуда протянулась весть о манифесте, и улицы ожили. На улицах стало многолюдно. Выехали скрывавшиеся где-то последние дни извозчики. Прекратили забастовку печатники, и заработала типография. Исчезли патрули, город стал снова мирным и как будто спокойным. Лучший ресторан в городе «Метрополь» спешно стал приводить себя в приличный вид. Свежие скатерти белоснежным покровом устлали столы, появились цветы, по-праздничному наряженные официанты выстроились на своих постах, а солидный швейцар, блистая золотыми галунами, начал дожидаться тароватых и щедрых гостей.
К полудню первые оттиски манифеста пошли по рукам.