Томительное молчание, в котором все трое пребывали после этого несколько минут, было нарушено шумным появлением Васильева. Учитель гимназии вошел в комнату с непривычной развязностью и независимостью.
Он вытянулся в дверях в своем темносинем мундире, застегнутом на все блестящие бронзовые пуговицы, повертел жилистой шеей в белом стоячем воротничке и торжествующе поглядел на хозяина и его гостей. И был у него тот напыщенно-угрожающий вид, за который терпеть не могли его гимназисты и который всегда предвещал какую-нибудь каверзу.
— Здравствуйте, Петр Никифорович! Здравствуйте, господа! Слышали?
— Чего слышали? — нелюбезно переспросил Суконников. — На счет чего? Насчет безобразиев этих? Так слыхали!
— Нет! — шагнул Васильев на средину комнаты. — Нет, о другом. О том, господа, что не позже, как завтра прибывает эшелон гвардейцев под командой графа Келлер-Загорянского...
— Ну, вот, вот! — обрадовался Трапезников.
— Вот видите, Петр Никифорович! — повернулся Созонтов к хозяину, — а вы говорите...
Суконников разгладил морщины на лбу, пожевал губами, поглядел на Васильева, на Трапезникова, на Созонтова:
— Верно-ли? То есть, аккуратно ли, что, действительно, завтра?
— Да боже мой! — прижал руки к синему сукну мундира Васильев. — Из достоверных источников...