— Какой я музыкант?! Плохо я играю...
— Не правда! — возразила Галя. — Я ведь слышала вашу игру.
Дружинники подошли поближе к сцене. Кое-кто притащил скамьи, стулья, кресла. Дружинники приготовились слушать...
Галя даже и не представляла себе, какое впечатление на дружинников могла произвести музыка. Когда она вспомнила о Натансоне и уговорила его придти сюда поиграть, ей казалось, что это просто развлечет товарищей, даст им здоровый и приятный отдых. Но получилось неожиданное.
Натансон порылся в принесенных нотах, задумался, почти робко оглядел своих слушателей и ударил по клавишам. В неуютном, полутемном зале вспыхнули и поплыли торжественные звуки.
Дружинники подняли головы. Что-то непривычное накатывалось на них. Чем-то новым и освежающим повеяло кругом. Зазвенела колокола, словно призывая куда-то и о чем-то предупреждая. Зарокотали глухие и все нарастающие звуки: морской прибой? бушевание толпы? рев бури?.. Полилась нежная мелодия. Вздымающая, рождающая и грусть и радость...
Руки Бронислава Семеновича мелькали над клавишами. Прямые пряди волос падали на лоб и он, чтоб стряхнуть их, вскидывал голову, как будто прислушиваясь к внезапным возгласам и зовам. Лицо его побледнело и по впалым щекам расползлись розоватые пятна.
Галя слушала музыку. Галя знала, что Натансон играет одну из симфоний Бетховена. Она всегда слышала, что такая музыка недоступна народу, рабочим. Люди, понимающие музыку, делали строгие лица, когда налаживались слушать Бетховена, они смаковали его, как редкий и очень тонкий фрукт, доступный вкусам очень немногих. И вот она видит: простые рабочие, может быть, неграмотные, застыли, вытянулись, впиваются взглядами в музыканта, слушают и переживают музыку. Вот совсем простой, похожий скорее на крестьянина, дружинник, сидящий рядом с семинаристом Самсоновым, как он замер! Его лицо осунулось и в глазах радостное недоумение. Он ошеломлен. Он целиком захвачен звуками. Для него в этих звуках, видимо, раскрывается новое, неизведанное.
Натансон взял последний аккорд и устало опустил руки. Крупные капли пота катились по его лбу. Он вытащил грязный, заношенный платок, потер им лицо, но спохватился, густо покраснел и спрятал быстро обратно в карман.
Дружинники очнулись. Снова гулом и разговорами наполнился зал. Но разговоры эти были об одном. Люди теснились к Натансону, окружили его и говорили ему ласковые слова и просили его сыграть еще.