— Что же это вы, Бронислав Семенович, дома не сидите? Какие новые дела у вас появились? Уроками разбогатели? — засыпала его Гликерия Степановна вопросами.
— Нет, какие теперь новые уроки? Старые, и то куда-то исчезли... А я, Гликерия Степановна, тут немного занят был...
Гликерия Степановна хитро прищурилась.
— Ухаживаете? Неужели по уши влюбились?
Натансон вспыхнул. Но на этот раз он вспыхнул не только от смущения. Гликерия Степановна была поражена, когда обычно сдержанный и по каждому пустяку теряющийся Бронислав Семенович ответил с некоторой уверенностью и даже обидой:
— Не в этом дело, Гликерия Степановна!.. Все вы шутите, насмехаетесь! Я, видите ли, серьезно занят... Такое время! Разве можно где-нибудь в сторонке стоять?! Понимаете, революция только теперь, оказывается, по настоящему начинается!.. Если бы вы знали, Гликерия Степановна!..
— Ну, что, если бы я знала?! — с некоторым раздражением перебила Гликерия Степановна. — Я все знаю! Знаю, что из всего этого выйдет только беда и беда!.. И мне просто обидно, что вы тоже увлеклись этой революцией!..
— Да как же можно стоять в стороне?! — всплеснул руками Натансон. — Вы поймите!.. Вот поглядели бы вы на рабочих, на простых рабочих, как они чувствуют, как понимают!.. Этого передать нельзя...
Таким Гликерия Степановна никогда не видела Натансона. Пред ней был совершенно иной человек, не тот, которого она знала много лет, не тихий и конфузливый учитель музыки, теряющийся пред всем новым и боящийся сказать свое собственное слово. В чем дело? — изумилась Гликерия Степановна, — подменили его там, что ли?..
— Да что это с вами, Бронислав Семенович, случилось? — перебила она Натансона. — Что такое?.. Удивительно! Я ведь, кажется, тоже сочувствую этому революционному движению, но я не лезу прямо в огонь! А вы, говорят, последнее время только и делаете, что проводите целые дни в дружине, сдружились там со всеми...