Вдруг Гликерия Степановна остановилась. Весь ее задор сразу исчез. Такое уже однажды случилось с ней, совсем недавно. Была она бурлива, задирала собеседников, спорила и внезапно оборвала спор, словно вспомнила что-то мучительное и неотвязное.
— Ну... — она вздохнула. — Совсем я не то говорю... Знаете, Бронислав Семенович, вы не слушайте меня... Так я запуталась, так я запуталась! В себя придти не могу...
Гликерия Степановна развела руками и опустила широкие плечи. Натансон слушал ее с легким испугом.
— Я сама, знаете, Бронислав Семенович, сама хотела бы участвовать! — с жаром продолжала она. — Что у меня в жизни есть? Ничего!.. Вот я купила на базаре елочку... каждый год покупаю... Зажгу ее, а детей у нас с Андреем Федорычем нету... И к чему это все? И зачем жизнь наша проходит?.. Зря...
Она снова замолчала. И совсем другим тоном проговорила:
— Рассказывайте, что вы там делаете? Ну!
Бронислав Семенович торопливо и кратко рассказал о том, что он делает в дружине. О Гале он не обмолвился ни словом.
— А если дружинникам вашим придется сражаться с солдатами? А? Что вы станете делать? — строго спросила Гликерия Степановна. И, не дожидаясь ответа, мечтательно протянула: — Я бы на вашем месте пошла бы тогда вместе с дружинниками... Непременно с ними и рядом с Воробьевой...
Бронислава Семеновича обожгло смущением. А Гликерия Степановна опять перескочила на другое:
— Много, ох, как много нас, таких вот, как я! Торчим на дороге, может быть даже мешаем другим... Вот пойду я домой, елочку зажгу... Да, а вы все-таки приходите к нам на елку! Я вас чем-нибудь вкусным угощу!.. И, пожалуйста, не сердитесь на меня за Воробьеву! Эта Галочка, право, очень милая!.. Приходите, Бронислав Семенович!..