Так прошли они по длинной улице. В конце ее, там, где широко и привольно расположились шахты, вздымаясь вверх коперами и эстакадами, Баев остановился. Одновременно с ним остановился и Никон.
— Ладно! — одобрил Баев. — Дело у нас с тобой идет. Маленько еще сыграться, и можно на парадах выступать.
Никон уже сам почувствовал, что у них с Баевым получается вместе хорошо, что оба они улавливают размер и согласованно ведут мелодию. У него заблестели глаза и, ничего не сказав товарищу, он пустил залихватскую трель, которая рассыпалась в притихшем воздухе серебряными капельками.
— Пойдет дело! — повторил Баев. Он выждал, когда пальцы Никона замерли на ладах, и в свою очередь тронул басы и басы зарокотали густо и внушительно. А Никон широко ухмыльнулся и подхватил вызов. У Никона гармонь отозвалась отрывком плясовой. У Никона задрожали озорно и весело брови. Он легко и беспечно рассмеялся. Рассмеялся и Баев.
— Как не пойти?! Пойде-ет!
Изрытая, неровная равнина катилась куда-то вниз. По равнине расселись шахты. Кой-где скупо разбежались запыленные и обожженные солнцем березки. В разные стороны уходили пыльные дороги, по которым катились в бурых облаках грузовики. В стороне ровной струной вытянулся железнодорожный путь и дымились и покрикивали паровозы. За спиной у шахтеров невнятно ворчал поселок. И небо вздымалось ввысь бесцветное, жаркое и пустынное.
Никон оглянулся. Посмотрел на поселок, посмотрел на простирающуюся пред ними равнину.
— Эх, и тоскливо же здесь! — признался он, поправляя на плече широкий гармонный ремень. — Вот в город бы отсюда махнуть!
— А мне здесь не тоскливо, нисколько! — возразил Баев. — Мне тосковать нигде не приходится.
— Почему?