Зонов говорил сурово и глядел в упор на Никона. Отвертываясь от него, Никон угрюмо пыхтел и шея и уши его наливались жаром.
— Мне, — продолжал Зонов, — то обидно, что по всем признакам ты не плохой парень, и вот, — он ткнул рукой в гармонь, — у тебя и способность имеется, а ведешь себя хуже некуда. Давай на совесть толковать. Хочешь по-рабочему поступать, по-шахтерски?
Напирая на Никона, он сверлил его острыми глазами, и Никон обеспокоенно и смятенно спросил:
— Как?
— Ну, так вот: старую волынку по-боку, и примайся за настоящую работу. Без прогулов, без пьянки и без никакой бузы! — Слышишь?
Никон молчал. Он молчал не только от смущения и от огорчения. Слова не шли ему на уста еще потому, что он внезапно вспомнил Востреньких. И ему показалось на мгновенье, что сейчас отчитывает его не здешний ударник Зонов, а комсомолец с Владимировских копей, Востреньких.
— Слышишь? — повторил Зонов. — Будет у нас с тобою толк, или нет?
— И чего это ко мне все лезут! — вскочил с места Никон. — На Владимировских копях корили меня и отчитывали, а теперь и тут...
— Мало, значит, отчитывали... — невозмутимо прервал его Зонов. — Совершенно мало...
— Что, маленький я, что ли?!. Попрекаете работой, что лодырь я и тому подобное. А я, может, неспривычен к работе...