— Слышь, Баев! — крикнул из угла старый шахтер. — Ты бы уважил, сыграл бы! А?
— Не томи, Сергуха! — подхватили другие. — Обещал, ну и сполняй!
— Начинай концерт! — хлопнул Зонов по плечу Баева и рассмеялся.
Баев взял гармонь в руки; оглядел всех лукаво и самодовольно.
— Что ж, раз дал слово, исполню!
Густые, торжественные и широкие звуки, которые понеслись по комнате, как только Баев, нагнув голову и сразу став серьезным и сосредоточенным, растянул меха и тронул пальцами лады, заставили слушателей затихнуть и присмиреть.
Затих и присмирел Никон.
И опять щемящая зависть охватила Никона. Не было для него никакого сомнения, что Баев прекрасный гармонист, но где-то, глубоко в сердце шевелилось желание подняться выше его, доказать свое превосходство.
Песню за песней играл Баев — то грустные и задумчивые, то веселые и бодрящие, — а в комнате было тихо. И слушатели, внимательно насторожившись, впитывали в себя музыку Баева каждый по-своему. Старики шахтеры склонили головы и как бы прислушивались не только к песням и мотивам, но к чему-то, разбуженному игрою гармониста. Молодежь слушала проще, но с каким то изумлением. Зонов слегка подался вперед и зажал руки между коленями. Еле уловимая улыбка светилась на его лице.
Когда Баев передохнул и закурил, Зонов душевно и мягко сказал: