— Неужто всем в это соревнование путаться! Хватит и других!..
Сбоку поглядев на него, Востреньких укоризненно заметил:
— Еще ты, Старухин, не обломался?.. А Завьялова мне все твердила, что ты непременно теперь в ударниках ходишь. Спорить со мной хотела! Ты знаешь, она ведь тоже сюда командирована...
— Знаю...
— Да ты что, — рассердился Востреньких, — этак со мною разговариваешь, точно милость мне какую оказываешь? Ты уж лучше прямо скажи, что тебе неохота, я и перестану!
— Нет, я ничего... — стал оправдываться Никон. — Я ничего. Я рад со знакомым встретиться.
— Вижу я, как ты рад!.. Ну, пока. Увидимся еще. Ты с Завьяловой повидайся, она хотела...
Никону стало неловко после этого разговора. Он сам сознавал, что разговаривал с Востреньких неладно, не так, как нужно было.
Но во время разговора боялся он выдать себя, боялся, что заметит Востреньких его смущение, и потому грубил.
О Милитине, расставшись с комсомольцем, Никон вспомнил с неожиданной теплотой: — «Ишь ты! спорить хотела за меня!» Но и тут охватило его смятение при мысли, что девушка зря надеялась на его ударничество.