— ...Многие среди нас имеются, которые рассуждают, что, мол, меня производство не касается, я, мол, отработал свои часы, и больше от меня требовать нельзя. А того, что каждый должен за производство болеть, как за кровное свое дело, такого у них нет. И происходит оттого ухудшение в работе, появляется прорыв и страдает государство!.. А чье это государство? — наше, рабочее! Мы в нем руководители, нами оно держится, наш интерес и интерес всего рабочего класса во всем мире защищает!.. Не на капиталиста, не на эксплоататора работаем, а на самих себя! И будем худо работать, не будем болеть за производство, сами же первые от этого вред на себе почувствуем!..
— Верно! — крикнул кто-то впереди. И крик этот подхватили другие:
— Верно!.. Правильно!..
— ...И, значит, — продолжал докладчик, — которые срывают производство и нечестно относятся к работе, бьют по нас с вами, товарищи, по нашему общему интересу!..
— Правильно!..
— ...Значит, если, к примеру, пятеро работают хорошо, а шестой возле них копается ни шатко, ни валко, лишь бы часы отбыть, то можно ли такого полным товарищем считать, с настоящей сознательностью?
— Нет!.. Какой он полный товарищ!..
— Трепач он, вот кто!..
Никон вздрогнул. В зале стало жарко. По рядам вспыхнуло оживление. Лица раскраснелись. И показалось Никону, что многие смотрят на него укоризненно и насмешливо. И он с замиранием стал ждать, что вот-вот назовут его имя, громко скажут: «Глядите, вот сидит здесь один из таких!». Он исподлобья, с опаской огляделся. Никто не замечал его. Только Покойник, так же, как и он трусливо оглянувшийся в это мгновение, встретился с ним взглядом, и в его заблестевших по-необычному глазах Никон заметил острую усмешку.
— ...Вот, поэтому-то, — высоко зазвеневшим и окрепшим от напряженного сочувствия в зале голосом уверенно закончил докладчик, — поэтому-то, товарищи, давайте докажем, что среди нас нет лодырей и срывателей плана, примем условия соцсоревнования, которые ставят нам товарищи с Владимировского рудника!.. Затем слово дается товарищу Востреньких, гостю!