Никон не поверил. Правда, он знал, что его товарищи по забою, по бригаде работали не плохо. Но разве такие ударники бывают? Ударники, по его мнению, больше выставляются, на показ свою работу несут да на собраниях много разговаривают. А в его забое шахтеры самые обыкновенные, и только отличаются от других, от Покойника, например, тем, что работают без прохладцы, не отвлекаясь ни разговором, ни куревом, ни бесцельным роздыхом.
— Не запишут! — махнул он рукой. — Наши не треплются, как другие...
Но на доске проценты выработки его бригады поползли вверх. И пришел день, когда забойщик после шабаша, прежде чем подыматься из шахты, усмехнувшись, сообщил:
— На три процента, ребята, мы свыше нормы вытюкали. Держаться надо за это.
Ребята весело и оживленно заговорили и кто-то хлопнул Никона по плечу:
— Слышь, Старухин, не хуже мы прочих!
В этот вечер Никон почему-то смелее, почти как раньше, взял в руки гармонь и заиграл. Сначала тихо и осторожно, словно опасаясь кого-то встревожить, но затем встрепенулся, вошел во вкус и заиграл громко, и песня его понеслась по бараку широко и привольно.
И заметив, что в бараке все притихли и слушают его с удовольствием, Никон почувствовал тихую и давно уже неиспытанную радость.
Когда и вторая пятидневка дала высокие показатели выработки Никона и его товарищей, у парня впервые шевельнулось в душе новое и неизвестное ему чувство. Он ощутил в себе робкую гордость. И к нему пришло желание покрасоваться пред кем-нибудь, услыхать от кого-нибудь одобрительное, похвальное слово. Он подумал о Зонове, поколебался немного и пошел разыскивать ударника.
Зонова нашел он в клубе. И когда ударник увидел Никона, он сам первый заговорил.