27

С некоторых пор Никон с большой неохотой брал в руки гармонь. И когда его в бараке вечером кто-нибудь просил поиграть, он отказывался.

— Неохота, — ворчал он. — Устал...

Действительно, было тут и от усталости, ведь приходилось в забое быть все время в напряжении и не отставать от других. Но больше всего не тянуло к гармони воспоминание о Баеве и об его артистической игре. Никону казалось, что стоит ему заиграть, как вот эти же товарищи, теперь упрашивающие его сыграть что-нибудь, сразу станут сравнивать его с Баевым и начнут насмешничать.

Эта мысль не давала Никону покою. Она владела им до того, что однажды, крадучись, в отсутствие других жильцов, он попробовал сыграть любимую свою проголосную песню и огорченно отставил гармонь в сторону. Ему самому игра его показалась плохой и беспомощной. Он лег на койку, закинул руки за голову и холодные мысли охватили его.

После отъезда владимировцев прошла неделя. В раскомандировочной закрасовались на стенах показатели первой пятидневки соцсоревнования. Отдельные бригады обгоняли одна другую. Разговоры по утрам и во время выхода из шахты смен шли главным образом о процентах, о том, кто впереди и кто отстал. Никон совершенно случайно узнал, что бригада его вышла на хорошее место.

— Хорошо идете! — похвалил их бригаду Силантий. — В ударную вас могут записать.