— А где же остальные?.. Штаб, офицеры? — взволнованно спросила она.
— Штаб убежал. И много офицеров. Все красильниковцы… которые уцелели… А нас бросили…
— А гроб? — впилась глазами в нее, замерла вдова. — Где гроб?
— Гроб здесь… отбили его красные.
— За него сильно боролись? — заблестела глазами Валентина Яковлевна. — Это верно — вокруг гроба шла горячая схватка?
— Да… Там много трупов… Когда нас утром вели — нас, ведь, из всех–изб собрали сюда — мы видели гроб на санях и возле него трупы…
Толстая хотела еще что–то сказать, но взглянула на вдову и промолчала.
А та прижала обмотанные носовыми платками руки к груди и, глядя куда–то поблескивающими, потемневшими (и потеплевшими) глазами, задумалась.
Женщины кругом визгливо кричали, переругивались, спорили.
Одна — высокая, растрепанная, в распахнутом (голая грудь тепло розовела) шелковом кимоно, стояла у стола и, перекрикивая всех, звонко орала. — Вот помяните меня — выведут они нас всех, да отдадут на потеху этим мужикам!.. Вот помяните!.. А я не дамся! Я не дамся!… Пусть лучше убьют!.. Да, никогда… Да ни за что с этой сволочью!..