— Твоя не бойся! — успокоил ее Ли-Тян, обнимая ее всю восхищенным и признательным взглядом. — Твоя никто не обижай!.. Ли-Тян скажи, Ли-Тян никого не бойся!
— Ох ты, герой! — засмеялась ласково Аграфена, собираясь уходить. Но не ушла и, понижая голос, спросила:
— Об чем это, скажи, они так сердито толковали, не обо мне ли?
Ли-Тян отрицательно покрутил головой:
— Не!.. Твоя не говорили, твоя не толковали! Разыное говори... Книжка, бумага читай. Хороший бумага, умный!... Ван книжка читай и ругала!...
Ли-Тяну нехватало слов для того, чтобы толково и подробно объяснить Аграфене, о чем читал Ван-Чжен и почему они спорили и сердились. Аграфена, привыкшая понимать ломанный язык китайцев, внимательно и терпеливо вслушивалась в объяснения Ли-Тяна и одобрительно улыбалась ему.
И согретый ее улыбкой и подстрекаемый ее вниманием, Ли-Тян, громоздя неуклюжие и тяжелые слова, путая и меняя выражения, которых совсем и не было в книге, отрывки из которой он только что услыхал, рассказал Аграфене о ком-то мудром и всезнающем, кто написал золотые, сверкающие слова.
Ли-Тян полузакрыл глаза и, мечтательно раскачиваясь, по-своему повторил Аграфене о богатых, которые ничего не делают и сладко живут, и о бедных, удел которых — тяжелый беспрерывный труд.
— О!.. — зажмурив глаза, словно не в силах был перенести блеск ярких слов, сказал он в заключение. — О, слова такие... как день!.. как белая горячая день!..
— Ишь!.. — смущенная его порывом и не все поняв, оглядела его Аграфена. — Ишь ты какой... Будто дите малое!..