Стоит яростный вой. Дышут пламенно раскрытые пасти. Вгрызаются зубы в шерсть, в хребты, в мясо. В клубки, в серые клубки свиваются сцепившиеся в злобной схватке тела.
Снежная пыль летит в стороны.
И, когда битва кончается, когда победители ворча возвращаются к падали, — побежденный убегает в сторону. Он лижет огненно-красным языком свои раны. Он взвизгивает, горя глазами, в которых еще не остыла ярость. Потом он медленно, поджав хвост, уходит от недоступной ему пищи. Идет по рыхлому, широкому следу. И чем дальше отходит он и чем больше принюхивается он к этому следу, — тем скорее и легче потухает его ярость.
Он снова чует что-то там, впереди, куда ведет этот незнакомый ему след.
10. Невроз.
Идти становилось труднее с каждым днем, с каждым часом. Приходилось сокращать дневные переходы, так как после нескольких часов пути все чрезвычайно уставали, а полковник совершенно выбивался из сил.
На ночевки располагались теперь хмурые, озлобленные. Только прапорщики оживлялись: они валили деревья, рубили дрова для костра и, согреваясь в работе, становились менее хмурыми и молчаливыми.
Разжигали костер, грели и жарили скудную пищу, вяло съедали ее и, улегшись возле огня, думали. Каждый по-своему, каждый о своем.
За огненным веселым кругом огня тени лесные сгущались и плотнее обступали со всех сторон. За огненным кругом сдвигалось все враждебное и неизвестное, что хранит в себе тайга. С треском и шелестом костра мешались ползущие неуловимые шорохи и трески.
И каждый думал под эти трески и шорохи о своем. Были эти думы у всех разные, но сходились они к одному: к тяжкому и томительному пути, к неизвестной цели, которая словно уходит все дальше и дальше, и очертания которой, еще так недавно отчетливые и яркие, теперь с каждым днем становились расплывчатыми и туманными.