Только выдержка начальников отдельных групп спасла от смерти перепуганного широкоплечего, здоровенного дядю, которого трясла лихорадка и который всеми богами заклинал дружинников оставить ему жизнь «ради малолетних детей».
Вид у этого «брата» был гнусный и подозрительный — и дружинники не напрасно требовали его смерти...
Тов. Сапожников умер, не приходя в сознание, в этот же вечер. Иркутские рабочие устроили ему через несколько дней торжественные похороны...
* * *
Несмотря на лишения и опасности, с которыми сопряжено было состояние в дружинах самообороны, среди дружинников царило молодое, немного угарное, радостно-боевое настроение. На сборных квартирах, в караульных частях, даже во время патрулирования, все были веселы, оживленны и как-то праздничны: плескался веселый молодой смех, звенели песни, шумели и разгорались незлобивые споры.
И это приподнято-веселое настроение то здесь, то там порою омрачалось тем, что очень скоро приобрело у нас бытовое наименование «восьмой пули».
Восьмая пуля — это та пуля в браунингах, которая закладывается в ствол и про которую, когда выбрасывают обойму, часто забывают.
Молодежь, не всегда дисциплинированная и любящая повозиться зря с оружием, делалась жертвой этой забытой восьмой пули. То в одной, то в другой самообороне кто-нибудь нечаянно подстреливал друг друга — и из рядов самообороны выбывал боец. Можно насчитать больше десятка таких случаев неосторожного обращения с оружием, правда, по счастью, не оканчивавшихся смертным исходом.
Руководителям дружин стоило много усилий, пока удалось добиться соответствующего обращения с оружием: к концу существования у нас самообороны дружинники уже научились смотреть на оружие, как на серьезную, требующую к себе серьезного обращения, вещь...