— Вы на него, конечно, не имеете никаких прав, — убежденно, как что-то, не требующее никаких доказательств, сказал Александр Евгеньевич. — Ведь, во-первых, вы сами себя устранили от ребенка, а, во-вторых, — он на мгновенье остановился, смял в себе что-то, обернулся к Марии и, улыбаясь, попросил ее: — Скажи ему, Мария, значит ли он что-нибудь для тебя теперь?
— Чужой! — изгорев смущеньем, решимостью и радостью одновременно, крикнула Мария. — Совершенно чужой он мне!.. Да, да! Николай, чужой, как первый встречный прохожий!
— А ребенок-то все-таки от меня, — криво усмехнулся Николай, бледнея. — Этого никуда не спрячешь.
— Что ж отсюда следует? — в упор взглянул на него Александр Евгеньевич, — случайность, прошлое, вопрос физиологии...
— Ему никто не заменит настоящего отца...
— Отцы часто умирают и от этого дети нисколько не проигрывают. Да нужно сначала понять, кто же настоящий отец: тот ли, кто...
— Тот, кто дал жизнь! — нетерпеливо перебил Николай.
— Ерунда! — поморщился Александр Евгеньевич. — Книжные, надуманные слова. Дал жизнь! Дело не в том, чтобы дать жизнь, а в том, как направить ее, эту жизнь.
Сжавшись и полуобернувшись от них, этих спорящих мужчин, Мария стояла возле кроватки ребенка и слушала. И нестерпимый, обжигающий стыд охватывал ее, подступал к горлу, выливался яркими, лихорадочными пятнами на щеках. Наростало в ней непреоборимое желание крикнуть, остановить их, прекратить их спор. Наростала потребность уйти, остаться одной, о чем-то глубоко и по-новому подумать, что-то пересмотреть, перерешить. Она стремительно обернулась к Солодуху и к Николаю, и они сразу увидели ее изменившееся от боли и тоски лицо.
— Мария! — шагнул к ней Александр Евгеньевич. Николай медленно поднялся со стула.