Вот был у нее Вовка, ребенок. Умер и вышло так, что его смерть как будто развязала ей руки, сняла с ее души некую тяжесть, мешавшую стать по-настоящему, прочно и насовсем женою Александра Евгеньевича. Ведь именно так, да, да! Это так выходит: Вовка мешал, при Вовке она не находила в себе сил построить свою жизнь так, как она построена теперь. Ведь все время, все время где-то гнездилось сознание, что Вовка будет как-то стоять между нею и Александром Евгеньевичем. Будет стоять и воскрешать прошлое, вызывать из забвения Николая, первую страсть, первое чувство.
Мария хрустнула пальцами. О, бедный Вовка! Так вспоминать о нем, так думать о нем! Как это тяжело!..
Мысли наползали на Марию. Томили ее, мучили. И ей казалось, что они раздавят ее. Но это только так казалось. Ибо, оттолкнувшись от Вовки, от воспоминаний о нем, она вспомнила о жизни сегодня. Вспомнила об Александре Евгеньевиче. И радость помимо ее воли просочилась в ее сердце.
Александр! Саша! Это не только муж. Не только любимый человек. С ним в ее жизнь пришло новое. С ним ее жизнь стала полнее и ярче. Это он толкнул ее в работу, которая стала с некоторой поры заслонять то личное, чем она раньше бывала заполнена целиком. Это он показал ей иную, настоящую дорогу. Он — товарищ. С ним легко. Ему можно рассказать о своих тревогах и сомнениях, и он все поймет, все разъяснит... И пусть, пусть, если Вовка (ах, как сердце сжимается жалостно!) мог помешать ей всем сердцем подойти к Александру, пусть будет благом то, что совершилось...
Мысли наплывали на Марию, сменялись, кипели в ней. И горящие глаза ее были сухи...
33.
Но настал день, когда Мария, взяв крепкую руку Александра Евгеньевича, сжала ее и, заглянув в его глаза, тихо сказала:
— Понимаешь, я кажется стану матерью...
И в глазах мужчины вспыхнула и запылала радость. И Мария, согреваясь этой радостью, поняла: вот теперь, наконец, наступит настоящее, самое настоящее.
— Мой ребенок! — полушопотом произнес Александр Евгеньевич. — Наш ребенок!