— Да я деньгами-то ничего не принесъ, сказалъ Моисей: — у меня все пущено въ оборотъ, дешевая покупка попалась. Вотъ вамъ, продолжалъ онъ, вытаскивая изъ-за пазухи свертокъ:- все тутъ, двѣнадцать дюжинъ зеленыхъ очковъ въ серебряной оправѣ и въ сафьянныхъ футлярахъ.
— Двѣнадцать дюжинъ… зеленыхъ очковъ?.. повторила моя жена ослабѣвшимъ голосомъ:- ты отдалъ лошадь и за это ничего намъ не принесъ, кромѣ скверныхъ зеленыхъ очковъ?
— Милая матушка! сказалъ мальчикъ, — вы прежде разсудите толкомъ; вѣдь эти очки достались мнѣ чуть не даромъ, иначе я бы ихъ не купилъ. Одного серебра въ оправѣ вдвое больше, чѣмъ на эту сумму.
— Убирайся ты со своей оправой! воскликнула жена внѣ себя отъ гнѣва:- даю голову на отсѣченіе, что и половины денегъ не воротишь, коли продать ее на вѣсъ ломанаго серебра, по пяти шиллинговъ за унцію.
— Насчетъ оправы можешь не безпокоиться, — сказалъ я:- за все не дадутъ и шести пенсовъ, потому что я сейчасъ разсмотрѣлъ, это вовсе не серебро, а просто посеребреная мѣдь.
— Какъ не серебро! крикнула она:- развѣ оправа не серебряная?
— Нѣтъ, душа моя, она такая же серебряная, какъ и твои кастрюли.
— И такъ, значитъ мы лишились лошади и за это нажили двѣнадцать дюжинъ зеленыхъ очковъ въ мѣдной оправѣ и сафьяныхъ очешникахъ. Шутъ бы ихъ взялъ, твои мерзкія побрякушки! Надо же быть болваномъ, чтобы дать себя надуть до такой степени. Не могъ ты развѣ разобрать, съ кѣмъ имѣешь дѣло?
— Ну, душа моя, вступился я, — въ этомъ ты не права: всего лучше было, чтобы онъ вовсе не имѣлъ съ ними дѣла.
— Дуракъ, идіотъ неотесанный! — продолжала она, — вздумалось же натащить въ домъ такой дряни! Кабы моя воля, сейчасъ бы все въ печку бросила!