Только что я это выговорилъ, какъ прибѣжалъ, Дикъ и, запыхавшись, сказалъ:
— Папа, папа! Она уѣхала — совсѣмъ уѣхала отъ насъ… сестрица Ливи уѣхала навсегда!
— Уѣхала?!
— Да, папа; съ двумя джентльменами, въ потовой каретѣ. Одинъ ее все цѣловалъ и говорилъ, что готовъ умереть за все; а она очень плакала и хотѣла воротиться назадъ; но онъ опять уговорилъ ее и она влѣзла въ карету, и все говорила: «О, что будетъ съ бѣднымъ папой, когда онъ узнаетъ, что и пропала!»
— Дѣти мои, дѣти, воскликнулъ я: — какіе мы несчастные съ вами! Съ этого часа конецъ всѣмъ нашимъ радостямъ. О, пусть вѣчный гнѣвъ Божій обрушится на него и на близкихъ ему! Отнять у меня дитя мое… И его навѣрное Господь покараетъ за то, что онъ совратилъ мою невинную бѣдняжку, тогда какъ я ее велъ къ Царствію Небесному. И какая она была правдивая, мое дитятко! Но теперь конецъ нашему счастью на землѣ. Ступайте, дѣти, идите отсюда и будьте всѣ несчастны и презрѣнны… Разбито мое сердце, разбито!
— Батюшка! сказалъ Моисей, — гдѣ же ваша твердость?
— Твердость, дитя мое? Да, я ему покажу свою твердость… Давайте сюда мои пистолеты… Я за нимъ, въ догонку… Пока онъ живъ, стану его преслѣдовать. Хоть я и старъ, но докажу ему, что еще способенъ кусаться… О, негодяй… Подлый негодяй!
Между тѣмъ я снялъ со стѣны свои пистолеты; но жена моя, которую страсти не такъ одолѣвали, какъ меня, обхватила меня обѣими руками, говоря:
— Милый мой, милый мужъ! Возьми лучше Евангеліе: это единственное оружіе, приличное для твоихъ старыхъ рукъ. Разверни книгу, мой дорогой, и почитай намъ. Авось наше смятеніе утихнетъ и мы покоримся… покоримся тому, что она такъ низко обманула насъ!
— И правда, батюшка, молвилъ мой сынъ послѣ минутнаго молчанія, — такая ярость вамъ совсѣмъ не пристала. Вамъ бы слѣдовало утѣшать маму, а вы ее только пуще разстроили. Развѣ прилично вамъ, въ вашемъ священномъ санѣ, проклинать вашего злѣйшаго врага? Хоть онъ и подлецъ, но проклинать-то его не слѣдовало.