— Но развѣ я проклиналъ его, дитя? Когда же?
— Какъ же, батюшка; да еще два раза кряду.
— Ну такъ прости мнѣ, Господи, мое согрѣшеніе; да и ему тоже. Вотъ теперь-то я понялъ, что не человѣческое, а поистинѣ небесное то милосердіе, которое учитъ насъ благословлять нашихъ враговъ. Да будетъ благословенно Его святое имя за всѣ блага, которыя Онъ ниспосылалъ намъ, и за то, что отнялъ. Но тяжело… та печаль, которая могла исторгнуть слезы изъ моихъ старыхъ глазъ… Они ужъ столько лѣтъ не плакали! Дитя мое, моя безцѣнная… погублена… Будь онъ прокл… Охъ, прости мнѣ, Боже!.. Что я хотѣлъ сказать? Да. Помнишь ли, милая, какъ она всегда была добра, какъ прелестна? До нынѣшняго дня отъ нея были только однѣ радости. Еслибъ еще смерть ее у насъ похитила! Но нѣтъ, такъ ушла; и семейную честь разрушила, и счастье унесла съ собой, и теперь надо искать его въ иномъ мірѣ. Послушай-ка, мой маленькій: ты вѣдь видѣлъ, какъ они уѣзжали, не насильно ли онъ ее увезъ? Вѣдь если насильно, то она ни въ чемъ не виновата.
— Ахъ, нѣтъ, папа, сказалъ ребенокъ: — онъ все цѣловалъ ее и приговаривалъ, что она ангелъ, а она ужасно плакала и опиралась на его руку; и они поѣхали такъ скоро, скоро!
— Неблагодарная она! воскликнула жена моя, едва выговаривая слова сквозь горькія слезы: — такъ доступить съ нами! Полюбила, такъ ужъ и удержу никакого нѣтъ! Распутная дѣвчонка, ни съ того, ни съ сего бросила отца съ матерью… Не пожалѣла твоей сѣдины, а сама знала, что это сведетъ тебя въ могилу!.. Да и я недолго наживу.
Такъ прошелъ у насъ первый вечеръ послѣ постигшаго насъ дѣйствительнаго бѣдствія; мы провели его въ слезахъ, горькихъ сѣтованіяхъ и въ неудачныхъ попыткахъ покориться судьбѣ. Я рѣшился, однако, непремѣнно розыскать похитителя и уличить его въ учиненной подлости. На другое утро, когда семья собралась за завтракомъ, намъ крѣпко недоставало нашей несчастной дѣвочки, которая всегда такъ оживляла и веселила тѣсный семейный кружокъ. Жена моя опять хотѣла отвести душу бранью и попреками.
— Никогда, причитала она, — никогда не допущу, чтобы эта дрянь, запятнавшая всю семью, перешагнула порогъ нашего ни въ чемъ неповиннаго дома! И не хочу ее больше звать дочерью. Нѣтъ! Пусти себѣ живетъ, распутная, со своимъ негодяемъ, любовникомъ; осрамила, но она насъ хоть обманывать-то больше не будетъ.
— Жена! сказалъ я: — не говори такъ сурово. Грѣхъ ея мнѣ не меньше ненавистенъ, чѣмъ тебѣ; но какъ домъ мой, такъ и сердце денно и нощно останутся открытыми, лишь бы воротилась къ намъ наша бѣдная, заблудшая, кающаяся грѣшница. Чѣмъ скорѣе отвратится она отъ своего проступка, тѣмъ съ большею радостью я ее приму. Въ первый разъ согрѣшить способенъ и наилучшій человѣкъ: мало ли какимъ искуснымъ соблазнамъ онъ подвергается, да и новость имѣетъ свою прелесть. Первый проступокъ порождается часто простодушіемъ, но слѣдущій есть уже дитя порока! И такъ, пусть несчастная возвратится подъ отчій кровъ и какими бы грѣхами она ни запятнала себя, я съ радостью прижму къ своему сердцу. Снова буду съ любовью прислушиваться къ музыкѣ ея голоса, снова заключу въ свои объятія, лишь бы раскаяніе проникло въ душу. Сынъ мой, принеси мнѣ мою Библію и посохъ. Я пойду за нею; розыщу ее, гдѣ бы она ни была, и хотя не могу спасти ее отъ позора, но не дамъ ей, по крайней мѣрѣ, пребывать въ грѣхѣ.
ХVІІІ. Въ погонѣ за заблудшею дочерью
Хотя малютка Дикъ не съумѣлъ описать мнѣ внѣшность джентльмена, посадившаго его сестру въ почтовую карету, но мои подозрѣнія естественно пали на нашего сквайра, репутація котораго по этой части издавна была установлена; поэтому я прежде всего направился въ замокъ Торнчиль, намѣреваясь осыпать его упреками, и затѣмъ, если возможно, взять обратно дочь. Но на пути къ замку я встрѣтился съ однимъ изъ моихъ прихожанъ, который разсказалъ мнѣ, что видѣлъ на дорогѣ молодую лэди, очень похожую на мою дочь, сидѣвшую въ почтовой каретѣ съ джентльменомъ, судя по описанію, едва ли не мистеромъ Борчелемъ, и что они скакали во весь опоръ.