Видя, что учительская должность здѣсь далеко не въ почетѣ, я рѣшился попробовать свои силы на поприщѣ писательства; я относился къ литературѣ съ величайшимъ благоговѣніемъ и потому взиралъ на обитателей Гробъ-Стрита, какъ на боговъ. Мнѣ казалось крайне лестнымъ идти по стопамъ Драйдена и Отуэя; я полагалъ, что богиня этихъ мѣстъ должна быть матерью всѣхъ совершенствъ, и былъ еще настолько наивенъ, что бѣдность литераторовъ вообще считалъ необходимою принадлежностью генія. Съ такими-то воззрѣніями взялся я за перо, и разсудивъ, что всѣ великія истины уже высказаны и на мою долю остается только опровергнуть ихъ, рѣшился написать книгу на совершенно новыхъ основаніяхъ: я взялъ два-три блестящихъ парадокса и обставилъ ихъ довольно ловко; вышло нѣчто совсѣмъ фальшивое, но зато новое. Все, что было хорошаго и справедливаго на свѣтѣ, столько разъ изложено и описано прежде, что я поневолѣ взялся за такіе предметы, которые издали могли показаться тоже похожими на правду. И если бы вы видѣли, съ какимъ важнымъ видомъ, съ какимъ сознаніемъ собственнаго достоинства я сидѣлъ за своею рукописью! Я не сомнѣвался, что весь ученый міръ всполошится и станетъ опровергать мои теоріи, и заранѣе готовился отражать нападенія всего ученаго міра. Ощетинившись какъ ёжъ, я намѣренъ былъ каждаго противника поразить остріемъ своей щетинки.
— Удачное сравненіе, мой милый! сказалъ я:- какіе же сюжеты выбралъ ты для своего труда? Надѣюсь, что не упустилъ случая затронуть необходимость единобрачія? Но я прервалъ тебя; продолжай. Ты говорилъ, что напечаталъ свои парадоксы; хорошо, что же возразилъ на нихъ ученый міръ?
— Сэръ, отвѣчалъ мой сынъ, — ученый міръ вовсе не возражалъ мнѣ: да, такъ-таки не обмолвился на мой счетъ ни единымъ словомъ. Каждый изъ нихъ былъ въ то время занятъ тѣмъ, что расхваливалъ своихъ пріятелей, самого себя или бранилъ враговъ. А такъ какъ у меня ни тѣхъ, ни другихъ не было, то я испыталъ горьчайшее изъ разочарованій: пренебреженіе.
Однажды, сидя въ кофейнѣ, размышлялъ я о судьбѣ, постигшей мои парадоксы; въ это время вошелъ въ ту же комнату человѣчекъ небольшого роста и сѣлъ противъ меня. Заговоривъ со мною сначала о томъ, о семъ, и узнавъ, что я занимаюсь науками, онъ вытащилъ пачку объявленій и попросилъ меня подписаться на новое изданіе «Проперція», котораго онъ намѣревался переводить вновь, украсивъ своими примѣчаніями. Изъ моего отвѣта выяснилось, что я совсѣмъ безъ денегъ, и тогда онъ освѣдомился, на что же я разсчитываю въ будущемъ? Когда я ему сознался, что и надежды мои такъ же пусты, какъ мой карманъ, онъ сказалъ: «Вы, какъ я вижу, совсѣмъ не знаете городской жизни. Взгляните-ка на мои объявленія: вотъ уже двѣнадцать лѣтъ, какъ они меня кормятъ и поятъ, и даже довольно сытно. Какъ только я узнаю, что какой нибудь вельможа возвратился изъ заграничнаго путешествія, или разбогатѣвшій купецъ пріѣхалъ изъ Ямайки, или важная барыня прибыла изъ своего помѣстья, я тотчасъ являюсь къ нимъ на домъ и прошу о подпискѣ. Сначала я осаждаю ихъ комплиментами, и когда лесть сдѣлаетъ свое дѣло, я спѣшу подсунуть подписной листъ. Если особа соглашается на это довольно охотно, я прихожу въ другой разъ и прошу позволенія посвятить ей свой трудъ, за что полагается новое вознагражденіе; если и это удается, я приступаю съ новой просьбой: дать мнѣ средства награвировать ея гербъ на заглавномъ листѣ. И такимъ образомъ, продолжалъ онъ, — существую на счетъ ихъ тщеславія, да еще смѣюсь надъ ними. Но теперь, между нами сказать, я слишкомъ ужъ примелькался въ этихъ сферахъ и мнѣ тамъ не слѣдуетъ больше показываться. Вотъ если бы вы согласились ссудить меня на-время вашею физіономіей! Одинъ знатный дворянинъ только что пріѣхалъ изъ Италіи, а его привратникъ знаетъ меня въ лицо. Не возьмете ли вы на себя доставить туда это стихотвореніе? За успѣхъ я головой ручаюсь, а барыши пополамъ».
— Боже милостивый, Джорджъ! воскликнулъ я:- неужто ужъ нынче поэты принялись за такія дѣла? Люди, одаренные столь высокими талантами, такъ унижаются! И неужели они рѣшаются позорить свое званіе, расточая низкую лесть изъ-за насущнаго хлѣба?
— О нѣтъ, сэръ, отвѣчалъ сынъ: — истинный поэтъ никогда не дойдетъ до такой подлости. Гдѣ настоящій геній, тамъ всегда развито и чувство собственнаго достоинства. Тѣ люди, о которыхъ я говорилъ, не болѣе какъ нищіе-рифмоплеты. Истинный поэтъ изъ-за славы готовъ бороться со всѣми невзгодами жизни, но въ то же время не можетъ переносить презрѣнія. Умоляютъ о покровительствѣ только тѣ, которые его недостойны.
Будучи слишкомъ гордъ, чтобы такъ унижаться и слишкомъ бѣденъ, чтобы снова гоняться за извѣстностью, я принужденъ былъ избрать средній путь, а именно писать изъ-за хлѣба. Но я не годился для такого ремесла, гдѣ успѣхъ обезпечивается однимъ усидчивымъ трудолюбіемъ. Я никакъ не могъ побѣдить своей страстишки къ одобренію. Я старался писать какъ можно лучше, что отымаетъ много времени и занимаетъ мало мѣста, между тѣмъ какъ для прочнаго успѣха мнѣ слѣдовало писать кое-какъ, но подлиннѣе. Поэтому мои мелкія и тщательно отдѣланныя статьи, появляясь въ журналахъ, проходили совершенно незамѣченными. Публикѣ, всегда занятой болѣе важными дѣлами, некогда было замѣчать сжатость моего стиля и любоваться стройностью моего изложенія; такъ и пропадали даромъ одна за другою всѣ мои статьи. Появляясь на страницахъ періодическихъ изданій, мои краткіе опыты казались слишкомъ незначительными по сравненію съ пространными разглагольствованіяни о свободѣ, сказками изъ восточной жизни и рецептами противъ укушенія бѣшеною собакой. Всѣ статьи, подписанныя замысловатыми псевдонимами: Филаутусъ, Филалетъ, Филелейтеросъ и Филантропосъ — были гораздо удачнѣе моихъ, потому что эти господа пишутъ быстрѣе меня.
Тогда я сталъ водиться только съ такими захудалыми писателями, которые были со мною одного поля ягоды: собираясь вмѣстѣ, всѣ мы только и дѣлали, что восхваляли, оплакивали и презирали другъ друга. Творенія знаменитыхъ литераторовъ только тогда доставляли намъ удовольствіе, когда оказывались неудачными. Мнѣ перестало нравиться все то хорошее, что было написано другими; несчастная исторія съ моими парадоксами сбила меня съ толку, изсушивъ во мнѣ этотъ источникъ живѣйшаго наслажденія. Я не находилъ радостей ни въ чтеніи, ни въ писаніи, потому что чужой талантъ былъ мнѣ противенъ, а мое писательство обратилось въ пустое ремесло ради пропитанія.
Въ это печальное время, сидя однажды на одной изъ скамеекъ Сенъ-Джемскаго парка, я увидѣлъ молодого джентльмена изъ высшаго круга, съ которымъ мы были очень дружны въ университетѣ, и поклонились другъ другу довольно сухо, потому что ему, должно быть, показалось стыдно признаваться въ знакомствѣ съ такимъ оборванцемъ, а я просто опасался, что онъ не захочетъ меня узнать. Вскорѣ, однакожъ, мнѣ пришлось разувѣриться въ этомъ, потому что въ сущности Нэдъ Торнчиль предобрый малый.
— Что ты сказалъ, Джорджъ? перебилъ я: — Торнчиль, — такъ, кажется, ты его назвалъ? Да это должно быть никто иной, какъ нашъ помѣщикъ!