— Вотъ какъ! воскликнула миссисъ Арнольдъ:- стало быть, мистеръ Торнчиль вашъ близкій сосѣдъ? Онъ давнишній другъ нашего семейства и мы на дняхъ ожидаемъ его къ себѣ въ гости.
— Мой пріятель, продолжалъ Джорджъ, — началъ съ того, что переодѣлъ меня въ свое собственное, очень хорошее платье и пригласилъ жить вмѣстѣ съ нимъ на положеніи не то друга, не то подчиненнаго. Мои обязанности состояли въ томъ, чтобы сопровождать его на аукціоны, не давать ему скучать, пока живописецъ писалъ съ него портретъ, сидѣть о нимъ рядомъ въ коляскѣ, когда не было подъ рукою кого нибудь другого, и помогать ему выкидывать различныя штуки, когда ему приходила охота подурачиться. Кромѣ того, я годился и для множества другихъ мелкихъ послугъ, которыя исполнялъ безпрекословно: подавалъ хозяину штопоръ; крестилъ всѣхъ дѣтей у буфетчика; пѣлъ, когда требовалось; никогда не дулся, никогда не забывался и по возможности старался не быть несчастнымъ.
Въ этой почетной должности, впрочемъ, я былъ не одинъ и явился у меня соперникъ. Нѣкій капитанъ, изъ отставныхъ моряковъ, самою природой созданный для такого положенія, задумалъ отбить у меня сердце нашего патрона. Мамаша его когда-то служила прачкой у важнаго сановника и потому онъ съ самаго младенчества получилъ вкусъ къ грязнымъ похожденіямъ и благоговѣлъ передъ дворянскими гербами. Онъ только о томъ и грезилъ, какъ бы ему познакомиться съ тѣмъ или другимъ лордомъ, и хотя многіе выгоняли его вонъ, тяготясь его невыносимою глупостью, однакожъ, находились и такіе, которые были не умнѣе его и потому допускали его до своихъ особъ. Льстить было его второю натурою и онъ довелъ это дѣло до совершенства, я же никакъ не могъ себя къ этому принудить и у меня все выходило неуклюже и сухо. Между тѣмъ нашъ патронъ съ каждымъ днемъ становился все болѣе требователенъ на этотъ счетъ, а я, съ каждымъ часомъ убѣждаясь въ томъ, какъ много у него недостатковъ, становился все скупѣе на комплименты. Такимъ образомъ, капитанъ начиналъ уже окончательно затмевать меня во мнѣніи хозяина, когда нашлось вдругъ особое для меня дѣло. Торнчилю предстояло драться на дуэли съ однимъ джентльменомъ, сестру котораго онъ будто бы оскорбилъ, и онъ обратился ко мнѣ съ просьбою замѣнить его на поединкѣ. Я охотно согласился, и хотя вижу, что вы, батюшка, этимъ недовольны, но тогда это показалось мнѣ дружескою услугой, отъ которой я никоимъ образомъ не въ правѣ былъ отказаться. Я принялъ порученіе, обезоружилъ противника и вскорѣ имѣлъ удовольствіе узнать, что оскорбленная дама была женщиной послѣдняго сорта, извѣстная всему городу, а дуэлистъ — ея любовникъ, ремесломъ шулеръ. Тѣмъ не менѣе я былъ вознагражденъ за услугу пламенными выраженіями признательности, но такъ какъ моему другу необходимо было черезъ нѣсколько дней уѣхать изъ Лондона, онъ только тѣмъ и могъ отблагодарить меня, что далъ мнѣ рекомендательныя письма къ своему дядѣ, сэръ Уильяму Торнчилю, и еще къ другому важному сановнику, занимающему видное мѣсто въ администраціи. Когда онъ уѣхалъ, я отправился сначала съ письмомъ къ его дядѣ, котораго общая молва прославила человѣкомъ, украшеннымъ всѣми добродѣтелями. Его прислуга встрѣтила меня привѣтливыми улыбками, какъ всегда бываетъ въ тѣхъ домахъ, гдѣ сами хозяева ласковы. Меня провели въ большую залу, куда сэръ Уильямъ вскорѣ вышелъ ко мнѣ. Я объяснилъ ему свое положеніе и вручилъ рекомендательное письмо. Прочитавъ его, онъ помолчалъ съ минуту и потомъ воскликнулъ: «Скажите пожалуйста, сударь, чѣмъ вы могли заслужить столь горячее заступничество моего родственника? Впрочемъ, кажется, я угадываю, какого сорта ваши заслуги: вы за него дрались; и теперь ожидаете, что я стану васъ награждать за потворство его порокамъ. Желаю, искренно желаю, чтобы мой отказъ послужилъ наказаніемъ вамъ за вину; и еще болѣе того, чтобы онъ привелъ васъ къ раскаянію». Я терпѣливо выслушалъ выговоръ, сознавая, что заслужилъ его. Значитъ, теперь вся моя надежда была на письмо къ тому сановнику. Такъ какъ двери такихъ особъ всегда осаждаются нищими, ожидающими случая какъ нибудь ввернуть свои хитрыя прошенія, мнѣ не такъ-то легко было добиться, чтобы меня впустили. Роздавъ прислугѣ половину всего моего наличнаго состоянія, я достигъ, наконецъ, того, что меня проводили въ большую пріемную, предварительно доставивъ его сіятельству мое рекомендательное письмо. Пока я стоялъ въ мучительномъ ожиданіи великаго человѣка, у меня довольно было времени на то, чтобы подробно осмотрѣть окружавшее меня великолѣпіе. Убранство было выбрано со вкусомъ и на широкую ногу: картины, меблировка, позолота изумляли меня своею пышностью, внушая высокое мнѣніе о хозяинѣ. Ахъ, раздумывалъ я, какой удивительный человѣкъ долженъ быть обладатель всѣхъ этихъ сокровищъ: въ головѣ у него заботы о благѣ государства, а вокругъ него собраны драгоцѣнности, цѣною которыхъ можно купить половину какого нибудь королевства! Воображаю, какой у него глубокій, геніальный умъ… Предаваясь такимъ благоговѣйнымъ мыслямъ, я вдругъ услышалъ приближающіеся тяжелые шаги. Ахъ, ногъ, должно быть идетъ самъ великій человѣкъ. Нѣтъ, это только горничная. Вскорѣ затѣмъ послышались другіе шаги; ужъ это-то навѣрное онъ? Нѣтъ, это оказался камердинеръ его сіятельства. Наконецъ, вышелъ и онъ самъ. «Это вы, податель рекомендательнаго письма?» спросилъ онъ. Я отвѣтилъ утвердительно: «Тутъ сказано», продолжалъ онъ, «что вы какимъ-то образомъ…» Но въ эту самую минуту слуга подалъ ему карточку; взглянувъ на нее мелькомъ и не обращая болѣе ни малѣйшаго вниманія на меня, сановникъ повернулся и ушелъ, предоставляя мнѣ на просторѣ насладиться постигшимъ меня благополучіемъ. Такъ онъ и не возвращался, но лакей прибѣжалъ предупредить меня, что его сіятельство сейчасъ уѣзжаютъ. Я поспѣшилъ на подъѣздъ и присоединилъ свой голосъ къ тремъ или четыремъ голосамъ другихъ просителей, пришедшихъ за тѣмъ же. Но сановникъ бѣжалъ такъ быстро, что мы не могли его догнать; онъ успѣлъ достигнуть дверцы своей кареты, прежде чѣмъ мнѣ удалось крикнуть, могу ли я ожидать отвѣта по своему дѣлу? Тѣмъ временемъ онъ уже залѣзъ въ карету и пробормоталъ отвѣтъ, изъ котораго я разслышалъ только первую половину, потому что стукъ колесъ заглушилъ остальное. Я постоялъ нѣсколько минутъ, вытянувъ шею, все еще надѣясь уловить драгоцѣнные звуки, но обернувшись, увидѣлъ, что стою одинъ-одинехонекъ передъ запертою дверью въ палаты его сіятельства.
Терпѣніе мое, наконецъ, лопнуло. Измученный тысячью претерпѣнныхъ униженій, я готовъ былъ на самые отчаянные поступки, ища только пучины, которая бы меня поглотила. Мнѣ казалось, что я какое-то существо низшаго сорта, предназначенное самою природой пропадать гдѣ нибудь въ темномъ углу. Однако, у меня оставалось еще полъ-гинеи и я подумалъ, что сама судьба побрезговала лишить меня этого послѣняго прибѣжища; но, желая разомъ покончить дѣло, я рѣшился истратить ее немедленно и посмотрѣть, что дальше будетъ. Идя по улицѣ съ такими благими намѣреніями, я замѣтилъ контору мистера Криспа, двери которой заманчиво были открыты, обѣщая мнѣ самую гостепріимную встрѣчу. Мистеръ Криспъ, надо вамъ знать, такой великодушный джентльменъ, который сулитъ тридцать фунтовъ годового жалованья и за это предлагаетъ каждому изъ подданныхъ его величества продать свою свободу навсегда и дозволить перевезти себя на кораблѣ въ Америку въ качествѣ невольника. Я радъ былъ найти такое мѣсто, гдѣ могъ съ съ горя потопить всѣ свои опасенія, и вошелъ въ его келью (а контора съ виду была очень на нее похожа) съ покорностью настоящаго монаха. Тутъ я засталъ нѣсколько несчастныхъ созданій въ обстоятельствахъ, подобныхъ моимъ, ожидавшихъ мистера Криспа съ истинно британскимъ нетерпѣніемъ. Каждая изъ этихъ пропащихъ душъ, недовольныхъ судьбою, вымещала претерпѣнныя обиды на себѣ же самомъ. Но вошелъ мистеръ Криспъ и всѣ сѣтованія смолкли. Онъ удостоилъ посмотрѣть на меня съ особеннымъ одобреніемъ, и это было въ первый разъ за послѣдній мѣсяцъ, что кто нибудь обратился ко мнѣ съ улыбкою. Разспросивъ меня, онъ нашелъ, что я гожусь на что угодно, и задумался какъ будто о томъ, куда бы меня получше пристроить; затѣмъ, ударивъ себя пальцами по лбу, онъ принялся увѣрять, что въ настоящее время въ пенсильванскомъ синодѣ идутъ переговоры о томъ, чтобы послать чрезвычайное посольство къ индѣйцамъ племени чикасо, и что онъ непремѣнно похлопочетъ объ опредѣленіи меня секретаремъ этого посольства. Сердце мое чувствовало, что онъ все вретъ, и однако мнѣ пріятно было выслушать такое блестящее обѣщаніе: въ немъ было что-то величавое и лестное. Поэтому я по-братски раздѣлилъ свою полъ-гинею: одну половину присоединилъ къ его капиталу въ тридцать тысячъ фунтовъ, а другую понесъ въ ближайшій трактиръ, гдѣ вскорѣ почувствовалъ себя гораздо счастливѣе своего патрона.
У дверей трактира я столкнулся съ капитаномъ корабля, съ которымъ былъ нѣсколько знакомъ, и предложилъ ему побесѣдовать за стаканомъ пунша. Такъ какъ я не имѣлъ привычки умалчивать о своихъ обстоятельствахъ, капитанъ тотчасъ узналъ всю мою исторію и сталъ меня увѣрять, что если я польщусь на обѣщанія мистера Криспа, то я погибшій человѣкъ, потому что этотъ господинъ только о томъ и думаетъ, чтобы повыгоднѣе продать меня плантаторамъ.
«— Но мнѣ кажется», продолжалъ онъ, «что вамъ можно и гораздо ближе найти какой нибудь благородный способъ добыванія себѣ средствъ къ жизни. Послушайтесь моего совѣта. Завтра утромъ мой корабль отплываетъ въ Амстердамъ: не угодно ли вамъ быть моимъ пассажиромъ? Какъ только высадитесь въ Голландіи, такъ и начинайте давать уроки англійскаго языка; ручаюсь, что у васъ будетъ множество учениковъ и вы заработаете кучу денегъ. Я полагаю, что англійскій-то языкъ вы знаете довольно основательно, чортъ возьми?» Я успокоилъ его на этотъ счетъ, но выразилъ сомнѣніе, точно ли голландцы пожелаютъ изучать англійскій языкъ? На это онъ сталъ клятвенно увѣрять меня, что они будутъ въ восторгѣ. Полагаясь на его свидѣтельство, я согласился на его предложеніе и на другой день поплылъ въ Голландію учить голландцевъ англійскому языку. Вѣтеръ былъ попутный, переѣздъ короткій и я, отдавъ за переправу половину своей движимости, очутился на одной изъ главныхъ улицъ Амстердама, точно съ неба свалился. Въ такомъ положеніи мнѣ не приходилось терять ни минуты времени и я началъ поскорѣе искать уроковъ. Поэтому я остановилъ двухъ или трехъ прохожихъ, показавшихся мнѣ наиболѣе подходящими для моихъ цѣлей, и попробовалъ объяснить имъ, что мнѣ нужно. Но ни я ихъ, ни они меня не понимали. Тутъ только я спохватился, что, желая научить голландцевъ англійскому языку, я долженъ сперва самъ выучиться у нихъ голландскому. Какъ я былъ настолько глупъ, что упустилъ изъ вида столь важное обстоятельство — ужъ не знаю; но дѣло въ томъ, что упустилъ. Когда этотъ проектъ лопнулъ самъ собою, я сталъ подумывать, какъ бы попасть обратно въ Англію, но, случайно встрѣтивъ одного студента-ирландца, возвращавшагося изъ Лувэна, разговорился съ нимъ о литературѣ. Къ слову сказать, стоило мнѣ заговорить о подобномъ предметѣ и я до того увлекался имъ, что способенъ былъ совершенно позабыть о своемъ отчаянномъ положеніи. Студентъ сказалъ, между прочимъ, что у нихъ въ университетѣ не найдется и двухъ человѣкъ, знающихъ по-гречески. Это меня изумило: я рѣшилъ немедленно отправиться въ Лувэнъ и жить тамъ уроками греческаго языка. Въ этомъ поддержалъ меня и собратъ по наукѣ, намекая, что такимъ способомъ, пожалуй, наживешь себѣ цѣлое состояніе.
На другое утро я бодро пустился въ путь. Когомка моя съ каждымъ днемъ становилась легче, на подобіе той корзины хлѣба, о которой повѣствуетъ Эзопъ; потому что голландцы всякій разъ требовали съ меня денегъ за ночлегъ. Придя въ Лувэнъ, я подумалъ, что нечего заискивать покровительства младшихъ членовъ факультета, и прямо отправился къ главному профессору предлагать свои услуги. Вошелъ я къ нему; онъ меня принялъ, и я заявилъ, что такъ какъ, судя по слухамъ, у нихъ по части греческаго языка довольно слабо, то не угодно ли взять меня преподавателемъ этого предмета? Сначала профессоръ какъ будто усумнился въ моихъ способностяхъ, но я предложилъ ему проэкзаменовать меня и брался любую страницу греческаго автора сейчасъ перенести на латинскій языкъ. Видя, что я серьезно отношусь къ дѣлу, онъ сказалъ мнѣ слѣдующее:
— Посмотрите на меня, молодой человѣкъ:- я никогда не учился по-гречески и ничего не проигралъ отъ этого. Докторскую степень и дипломъ я получилъ безъ греческаго языка; десять тысячъ флориновъ платятъ мнѣ ежегодно и безъ греческаго; аппетитъ у меня превосходный и безъ греческаго; короче сказать, прибавилъ онъ, я по-гречески не знаю, а потому — думаю, что въ немъ никакого проку нѣтъ.
Я очутился теперь такъ далеко отъ родины, что нечего было и думаль о возвращеніи; поэтому я отправился еще дальше. Я немного учился музыкѣ, голосъ у меня порядочный, и я рѣшился добывать себѣ пропитаніе тѣмъ, чѣмъ когда-то занимался ради собственнаго удовольствія. Проходя черезъ деревни, я водился то съ безобидными фламандскими крестьянами, то съ тѣми изъ французскихъ поселянъ, которые были настолько бѣдны, чтобы веселиться. Я замѣчалъ, что они вообще тѣмъ безпечнѣе, чѣмъ больше нуждаются. Подходя подъ вечеръ къ жилищу крестьянина, я всегда начиналъ играть какой нибудь веселый мотивъ и получалъ за это не только ночлегъ, но и пропитаніе на слѣдующій день. Пробовалъ я раза два играть и для высшихъ особъ, но онѣ находили мое исполненіе отвратительнымъ и не давали мнѣ ни копѣйки. Это меня тѣмъ болѣе удивляло, что въ былыя времена, когда я игралъ только для забавы, всѣ слышавшіе меня въ обществѣ приходили въ восхищеніе отъ моей музыки, особенно дамы; теперь же, когда она стала для меня единственнымъ способомъ пропитанія, къ ней относились презрительно. Это доказываетъ, между прочимъ, что люди склонны унижать таланты, которыми человѣкъ кормится.
Такимъ образомъ дошелъ я до Парижа безъ всякой опредѣленной цѣли, намѣреваясь тамъ осмотрѣться немного и отправляться дальше. Парижане большіе охотники до такихъ иностранцевъ, у которыхъ денегъ много, предпочитая ихъ даже тѣмъ, у кого много ума; я ни тѣмъ, ни другимъ не могъ похвастаться и потому никто мною не плѣнялся. Походивъ по городу дней пять и полюбовавшись на лучшія зданія только съ улицы, я собирался ужъ покинуть это обиталище покупного гостепріимства, какъ вдругъ, идя по одной изъ главныхъ улицъ, встрѣчаю — кого же? Того самаго кузена, къ которому вы давали мнѣ рекомендательное письмо! Я ему ужасно обрадовался, да и онъ, кажется, не былъ недоволенъ нашею встрѣчей. Онъ спросилъ, зачѣмъ я пріѣхалъ въ Парижъ, и сообщилъ мнѣ, что привело его сюда. Оказалось, что онъ собираетъ коллекцію картинъ, медалей, гравюръ и всевозможныхъ античныхъ предметовъ для одного джентльмена въ Лондонѣ, который вдругъ получилъ большое наслѣдство и вкусъ къ изящному. Я тѣмъ болѣе удивился такому занятію нашего родственника, что онъ не разъ мнѣ говорилъ, что ровно ничего не смыслитъ въ вопросахъ искусства. Когда я его спросилъ, какимъ образомъ онъ въ столь короткое время могъ прослыть знатокомъ живописи, онъ увѣрилъ меня, что это дѣлается очень легко и скоро, и для этого нужно лишь очень строго придерживаться двухъ правилъ: во-первыхъ, всегда говорить, что эта картина могла бы быть еще лучше, если бы художникъ потрудился ее отдѣлать какъ слѣдуетъ; во-вторыхъ — превозносить всѣ произведенія Пьетро Перуджино.