Штурман Волков уселся на свое место и развернул карту полета. На карте — большое белое пятно. Сюда еще никогда не ступала нога человека… Полюс! Советская страна послала нас, чтобы стереть это пятно. Полюс должен стать советским!
Провожающие столпились около моего самолета. Прощались, желали счастливого пути. Водопьянов еще раз просил, чтобы я повнимательнее осмотрел льдины у полюса. Шмидт уговаривал не рисковать. Я уселся за штурвал, люки захлопнулись, провожающие отошли в сторону… Взмах флажка — и самолет, легко скользнув вниз по склону горы, поднялся в воздух. Остров остался позади. Впереди девятьсот километров неизвестного пути… Шесть часов я должен не снимать руки со штурвала. Это очень тяжело.
Но я знал, что в эту минуту за мной следят миллионы людей — граждан моей родины. За моей спиной — вся Советская страна, И если со мной случится несчастье, где бы я ни был, — все равно выручат из беды…
Перед моими глазами, за стеклом, вздрагивая, покачивалась стрелка магнитного компаса. Она показывала курс, по которому шел самолет. Курс — «норд». Путь на север. Через шесть часов самолет должен быть над полюсом. Первый советский самолет!..
Баки полны бензина, моторы ревут, пожирая километр за километром. Мне радостно было сидеть на своем пилотском месте и знать, что летишь на прекрасной, быстрой, как птица, легкой машине. Летишь и веришь, что непременно долетишь. Иначе и быть не может. Ведь эту машину делали не за границей, не чужие руки, а тысячи советских рук. Каждый винтик не один раз просмотрен и проверен людьми, которые знали, куда полетит эта машина и зачем она полетит. И моторы работали, как хорошие часы. Казалось, что в них бьется большое сердце людей, которые сделали эту машину. Я знал, что она меня не подведет — домчит до полюса. Впереди, в своей штурманской рубке сидел Волков. Молодой человек, еще совсем юноша, а уже штурман, которому доверили такое важное дело, как вести самолет к полюсу.
Когда готовилась экспедиция, Волкова вызвали из армии.
Он — военный штурман.
Я сначала недоверчиво смотрел на него. Молод очень! Но потом убедился, что молодость — не помеха.
Волков сидел в рубке спокойный и возился со своими картами, будто сидел у себя дома, а не летел на самолете завоевывать полюс. Когда поворачивал лицо вбок, я видел, что губы он держит «трубочкой», вероятно насвистывает песенку…
Иногда за моей спиной открывалась дверца, ведущая в отделение механиков. Из дверцы выглядывало добродушное круглое лицо старшего бортмеханика Кекушева. Это мой старинный приятель. Мы с ним не в первый раз летим в далекий и опасный путь. Николай Львович Кекушев — тоже замечательный человек. Когда он в самолете, я спокоен за машину. Для него машина — живое существо. Он за ней ухаживает, как за любимым человеком.