— Тэ-э-эк-с…
Приятель мой покраснел, растерялся и, виновато приложив ладонь к козырьку, пролепетал:
— Виноват, то… товарищ Медведь!
Час от часу не легче! Дался ему этот «Медведь»! На языке у него, что ли, застрял? Мне и смеяться хотелось, и зло брало. Главное, Борода тут торчит. А он дисциплину знает, как свои пять пальцев, «Хорош, — скажет, — инструктор, если его курсанты «Медведем» дразнят!» Пришлось мне огорчить Славку.
— Курсант Рахенбах, вы не выспались? — спросил я. — Перед вами стоит инструктор, а не какой-то там «Медведь»! А чтобы вы в следующий раз не спали на занятиях, я вам объявляю выговор в приказываю вне очереди очистить от снега площадку перед палаткой! Вы на аэродроме, а не у себя на кровати!..
Борода одобрительно закивал головой, а Славка молча взял лопату и пошел чистить снег… Мне было очень жалко приятеля, но что же делать? Дисциплина прежде всего. Он никогда не должен забывать, что во время занятии я для него не «Медведь», а начальник.
Самолет моей группе дали самый старый из всех, какие были в школе. Кое-как починили его, и я стал учить своих курсантов летать.
Они оказались очень способными ребятами. Это и понятно. Кто выучился хорошо летать на планере, тому нетрудно научиться водить самолет. А мои ученики, как вы знаете, были очень хорошими планеристами. Словом, я был очень доволен своими учениками. Довольны ли они были иной, не знаю точно. Кажется, им больше всего во мне не нравилось, что я не позволял им вольничать, требовал, чтобы они точно подчинялись приказу.
Перед каждым полетом инструктор дает курсанту задание сделать то-то и то-то: взлететь на такую-то высоту, сделать тогда-то разворот… Это и есть приказ. Выполнить его нужно точно — ничего больше и ничего меньше.
Моим ученикам это очень не нравилось. Хочется полетать еще, а приказ дан садиться. Обидно! Хочется взлететь повыше, а приказ дан — выше нельзя. «Что ему, жалко, что ли?» ворчали они на меня.