По вечерам к Тайдану приходил старик Кундюков. Ребята не упускали случая послушать о новостях, которые он привозил либо из города, либо со станции. Кундюков ругался, что "товарищи" замучили на нарядах, лошаденка измоталась, да и сам без отдыха.
— Кабала какая-то! Ну, да постой... — говорил он. — Слышь, Тайдан, Попадейкинские никто не выехал, ни одного коня не дали. Про Богородских болтают, что комиссаров выгнали, а на Барабе что-о-о!.. не знаю верить, не знаю нет!
— Богородские — отчаянные, — вмешался в разговор солдат, — фронтовики там, оружия много попрятано у них всякого. Однако к весне разгорится дело, не иначе.
— Ну, как не разгорится! Только, думаю, напрасно, — сказал Тайдан. — Уж коли до нас дошли да всех генералов с войском погнали на восток, — стало быть, сила! А что против них одни Богородские!?
— Одним только начать! — горячился Кундюков. — Я бы тоже на старости лет, думаешь, смотреть бы стал — да пропади они совсем!
— Знамо, начать только, — поддержал солдат, — мужики все недовольны...
— Ты уж, парень, лучше ни гу-гу! — заметил Тайдан. — А когда мужики бывали довольны? По-моему, надо подождать да посмотреть: плохо будут править товарищи, тогда другое дело, а сейчас война...
— Не знаю, что будет! — махнул рукой Кундюков и ушел домой.
В спальне долго продолжались тихие разговоры: в одном углу Яцура, Мишка и компания обсуждали кундюковские сообщения, всецело были на стороне Богородских и уже рисовали себе будущие победы, а в другом Колька с Сенькой перешептывались:
— Эх Чалдона жалко, какой конь! Теперь бы уж поправился... Кабы не тот бродяга, мы бы катались на нем.