— А мне черного жалко, — сказал Колька. — Я думаю, что он не бродяга. И видать, смелый. Люблю смелых! Никого не боятся и ничего не страшатся!
Колька, помолчав немного, опять зашептал:
— Весной бы пошли с ним по разным городам... Тебе не хочется куда-нибудь далеко зайти, — за море, на край света? И прислать письмо ребятам, которые остались. Они будут думать, что ты пропал где-нибудь, а им все и описать, — где бывал и что видал... Я думаю, везде есть люди, — нельзя проп а сть.
— А если к людоедам попадешь, — съедят! — сказал Сенька.
— К людоедам? Ну, людоедов можно обойти.
— Обойдешь их, как же! Они, брат, похитрее тебя; они все дороги знают, — уверенно говорил Сенька, как будто сам только что вырвался из людоедских лап.
— А я все-таки убегу отсюда. Тут как тюрьма. Ты не был, Сенька, в тюрьме?
— В тюрьме? Зачем я туда попаду, я не вор, чай, — обиделся Сенька.
— А я был. Там посадят человека — и на замок, и нет ему ни входа, ни выхода. На двор захочешь, — делай в шайку, точно маленький. Окошко высоко, у потолка, да и то маленькое с решоткой. Я два года в тюрьме жил. Дядя у меня там надзирателем. Как напьется пьяный, все бывало кричит: "Я тебя, подлеца, в пятый номер посажу, будешь шкодить!"
— А что это пятый номер? — спросил Сенька. — Страшно?