— Жить — мерзнуть; умереть — замерзнуть, — сказал Лабунский, швыряя гитару на кровать, — люблю я, Дмитрий Михайлович, войну…
— За что?
— За лишения, за голод, за жажду, за свист пуль. От всего этого возвращается вкус к жизни, и цена ее благ повышается. Только на войне, в передрягах огня и крови, в холоде, в окопной скуке можно по-настоящему любить жизнь. Я, например, непременно хочу вернуться домой, во-первых, целым и, во-вторых, обязательно с крестом, двумя, тремя крестами, — чем больше, тем лучше…
— Ой, бариня рад будет! — вдруг отозвалось из-за печки.
Карбышев и Лабунский вздрогнули. Денщик испуганно вскочил на ноги.
— Брысь! Это он о моей матери… И я заслужу кресты, Дмитрий Михайлович. Без «номера» отсюда не уеду, — увидите. Я хочу взять от войны все… все… И возьму, — увидите!
Лабунский звонко хрустел пальцами. Но у него были и еще какие-то мысли.
— А что как убьют? — неожиданно выговорил он.
— Кого?
— Меня. Или, скажем, вас.